Глава 7: Глава 4

Сухие листья шуршали под его мощным телом, но Клевер не позволял себе ни единого лишнего движения. Он замер, влившись в тень густой ежевики, раскинувшейся по краю отвесной стены оврага. Отсюда, сверху, весь лагерь Ветряной Стаи лежал перед ним, словно на лапе. Солнце уже перевалило за зенит, и его лучи, проникая сквозь редкие просветы между ветвями, танцевали на бурой, спутанной шерсти бывшего травника, едва касаясь янтарных глаз, что теперь горели нездоровым, жгучим огнём.
Запах лагеря, смесь прелых листьев, тёплого мха и слабого привкуса крови от недавней трапезы, доносился до него волнами, щекотал ноздри. Клевер вдыхал его, и каждый вдох был подобен глотку горького снадобья. Это был запах дома, которого у него больше не было, запах жизни, из которой он был изгнан, и запах тех, кого он оставил.
Внизу, глубоко в ложбине, кипела жизнь. Волчата играли у нор, их звонкий лай и визг доносились до Клевера приглушённым эхом. Взрослые волки неспешно сновали по своим делам, одни отдыхали под навесами из ветвей, другие чистили шкуры, третьи тренировались вдали от молодняка. Острый слух Клевера улавливал обрывки разговоров, тихие рычания и дружелюбные покусывания. Но его взгляд, цепкий и неумолимый, искал лишь одну, единственную фигуру.
Ива.
Она сидела у входа в палатку молочных, её серебристая шкура светилась на солнце, словно лунный отблеск. Тонкая, изящная, она выглядела такой же хрупкой, как и до его ухода, но что-то в её взгляде стало более жёстким, более осторожным. Рядом с ней, переплетаясь в куче пушистых тел, копошились трое волчат. Сердце Клевера сжалось, тугой комок боли и нежности застрял где-то глубоко в груди.
Один из них, с такой же серебристой шерстью, как у Ивы, был подвижен и любопытен, его морда постоянно вертелась по сторонам. Другая, темно-бурая, с мягкими, словно земля, глазами, напоминала ему о собственной матери, о её доброте и покое. А третий… Третий был его точной копией. Такой же густой бурый мех, те же мощные, чуть крупные лапы для своего возраста, и глаза, что уже сейчас отливали янтарем, хотя и были ещё замутнены младенческой наивностью. Он был силён, этот волчонок, самый крупный из помёта, и в его движениях уже прослеживалась будущая мощь. Клевер не мог оторвать от него взгляда, испытывая смесь гордости и невыносимого отчаяния. Он должен был быть там, рядом с ними, обучать их, защищать, видеть, как они растут.
Его бывший ученик, Коговый, прошаркал мимо палатки предводителя, его обычно прямая спина ссутулилась, а голова была опущена. Клевер знал этот взгляд – взгляд отчитанного, взгляд несущего бремя. Мир лагеря продолжал существовать без него, и это было самым жестоким откровением.
Клевер заметил, как многие воины, проходя мимо палатки Ивы, бросали на неё и волчат короткие, осуждающие взгляды. Некоторые поспешно отворачивались, другие позволяли своим мордам исказиться в лёгком презрении. Слова, которые когда-то шептали за его спиной, теперь, без сомнения, были брошены в лицо его возлюбленной. Боль пронзила Клевера острее, чем любой коготь. Его отсутствие не принесло Иве облегчения, лишь усилило её одиночество.
И тут воздух внизу изменился. Он стал плотнее, наполнился тяжёлым запахом недавней добычи и едким духом высокомерия. От группы хихикающих воинов, которые делились последними сплетнями, отделился рыжий, поджарый волк. Это был Ржавник. Его зелёные глаза, обычно хитрые, сейчас были прищурены, а походка была чуть шаткой, словно он перебрал с едой. Места, чтобы обойти палатку молочных, было предостаточно – целая ширина оврага. Но Ржавник, с едва заметной ухмылкой на морде, направился именно по самой кромке, рядом с играющими волчатами.
Сердце Клевера замерло. Он знал, что произойдёт, ещё до того, как лапа Ржавника поднялась.
Рыжий воин приблизился. Волчата, увлечённые своей игрой, не заметили его. И вот, словно по случайности, его лапа, тяжёлая и грубая, опустилась. Не на землю рядом, не на камень, а прямо на маленькую, ещё не окрепшую лапку того самого волчонка – бурой копии Клевера.
Раздался резкий, жалобный визг. Волчонок отшатнулся, подволакивая повреждённую лапу, и спрятался за Иву. Она вскочила, её шерсть встала дыбом, а глаза сверкнули яростью.
Ржавник лишь усмехнулся, глядя на неё сверху вниз.
— Следи за своими подонками, детьми предателя, — прорычал он, и в его голосе звенела холодная насмешка. Он даже не удосужился извиниться, просто отвернулся и зашагал прочь, растворяясь среди других воинов, которые делали вид, что ничего не заметили.
Клевер не дышал. Ярость, холодная, чистая и всепоглощающая, обожгла его изнутри, выжигая всё, что оставалось от прежнего, рассудительного травника. Его мускулы напряглись так сильно, что задрожали. Он смотрел на Ржавника, уходящего вдаль, и в его янтарных глазах отражалось лишь одно – цель. Затем его взгляд упал на маленького волчонка, что скулил за спиной Ивы, и на саму Иву, которая прижимала детей к себе, словно пытаясь защитить от всего мира. Боль затуманила его зрение, смешиваясь с яростью.
Тихо, чтобы не сдвинуть ни единого камешка, Клевер выбрался из-под куста. Его огромное тело двигалось бесшумно, словно призрак. Он развернулся и опрометью бросился прочь от края оврага, прочь от территории Ветряной Стаи, к своему одинокому логову, что ждало его среди глухих зарослей вдали от любых волчьих троп.
Весь путь до логова он бежал, не разбирая дороги, лишь дикая, первобытная сила гнала его вперёд. Внутри него уже не было места ни боли, ни тоске. Только одно имя стучало в его голове, как набатный колокол, отмеряя новый, неизбежный путь.
"Ржавник."
Это было не просто имя обидчика. Это было имя новой цели. И Клевер, бывший травник, теперь знал, что его лапы, привыкшие исцелять, отныне будут служить лишь одной, беспощадной миссии.
Убивать...
Путь до логова был недолгим, но для Клевера он показался вечностью, полной грохота крови в ушах и обжигающей ярости, что кипела под спутанной шерстью. Он мчался, не разбирая тропы, лишь инстинкт гнал его вперёд, к месту, где он мог бы, наконец, выпустить эту боль и трансформировать её в нечто иное – в холодную, расчётливую месть. Когда он влетел в свою нору, вырытую под корнями старой сосны, воздух внутри загудел от его тяжёлого дыхания. Он рухнул на подстилку из сухой травы и мха, и его мускулистое тело дрожало от напряжения.
Ржавник. Это имя звенело в его голове, как натянутая тетива лука, готовая оборваться. Клевер знал этого волка. Знал не только по его задиристому нраву и наглому взгляду. Было время, когда Клевер, будучи травником, лечил его. Он помнил тот день, когда Ржавник приполз в лагерь, потрёпанный и окровавленный после стычки с чужими воинами у дальних границ. Клевер тогда терпеливо промывал его раны, накладывал целебные листья, и Ржавник, тогда ещё слабый и смиренный болью, признался, что то место, где на него напали, была его любимая поляна. Поляна с большим тёплым камнем, где можно было часами лежать под солнцем, размышляя ни о чём. Клевер тогда запомнил это. Запомнил и его раны, и его слова. А теперь эти воспоминания, словно осколки стекла, резали его сознание, смешиваясь с образом плачущего волчонка и беспомощности Ивы.
Бывший травник поднялся. Его тело перестало дрожать, но теперь оно было пропитано иным видом энергии – жгучей, опасной. Янтарные глаза горели, их прежняя мягкость исчезла без следа, уступив место хищной решимости. Он вышел из норы, и его взгляд скользнул по окружающему лесу. Деревья стояли высокими и величественными, их ветви переплетались в густой навес, сквозь который лишь редкие лучи солнца пробивались к земле.
Ему нужно было найти его. Аконит. Дикий, коварный, растущий в самых тенистых и влажных уголках леса. Аконит, который он когда-то использовал лишь в малых дозах, для притупления самой сильной боли, и то с величайшей осторожностью. Теперь он послужил бы иной цели.
Клевер двинулся. Его мощные лапы бесшумно ступали по мягкому мху, обходя упавшие ветви и корни. Он был знаком с этим лесом, как никто другой. Каждый ручей, каждый овраг, каждая поляна – всё было ему известно. Он искал заросли тёмно-зелёных листьев, похожих на раскрытые лапы, и фиолетово-синих цветков, словно маленькие шлемы.
Наконец, у края топкого болота, где воздух был пропитан запахом гниющей листвы и влажной земли, он нашёл его. Куст аконита, разросшийся и буйный. Его цветы покачивались на лёгком ветерке, невинно и красиво, скрывая в себе смертельную угрозу. Клевер опустился на землю, его ноздри уловили тонкий, чуть горьковатый запах растения. Осторожно, кончиками зубов, он надкусил один из толстых стеблей, извлекая густой, прозрачный сок. Он собирал его в небольшую впадину на камне, что принёс с собой, тщательно отжимая каждую каплю. Если бы его кто-то увидел, они бы ужаснулись. Травник, собирающий яд, а не лекарство.
Когда сока набралось достаточно, Клевер вернулся к своей норе. Время шло, но он не чувствовал усталости. В его голове была только одна мысль, одна цель. Он нашёл кусок сухой лисьей шкуры, что валялся у входа, оставленный когда-то проходящей мимо лисой. Он тщательно натёрся ею, втирая едкий, острый запах в свою собственную шерсть. Свой собственный запах, запах волка, который мог бы выдать его, теперь был скрыт под маской дикой лисицы. Это не был идеальный способ, но на границах, где патрули чаще всего полагались на привычные запахи стаи, это могло сбить их со следа, дать ему время.
Затем, присев, Клевер посмотрел на свои лапы. Мощные, с толстыми подушечками, предназначенными для долгих переходов. Когти, обычно тупые от земли и камней, теперь были отточены о шершавый камень, доведённые до состояния острых прозрачных штук богов, которые они оставляли на пруду. Там же и поранился некогда маленький Клевер. Он окунул каждый коготь передних лап в лужицу аконитового сока, давая ему впитаться, прилипнуть. Яд был теперь частью его.
Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в огненные тона, когда Клевер снова вышел из норы. Его путь лежал к поляне Ржавника. Он двигался осторожно, бесшумно, как тень. Он обходил стороной привычные тропы, пробираясь сквозь самые густые заросли, перепрыгивая через ручьи, обходя камни, стараясь не оставить ни единого следа. Каждый куст, каждая ветка были ему знакомы, и он использовал свои знания, чтобы оставаться невидимым. Лисий запах, хоть и не полностью маскировал его, но отвлекал, смешивался с запахами леса, делая его неуловимым для носов дозорных волков.
Наконец, он приблизился к поляне. Сквозь густые кусты терновника Клевер увидел её – поляну, залитую последними лучами уходящего солнца. В самом центре лежал тот самый тёплый камень, большой и гладкий, нагретый за день. Рядом с ним росла старая, могучая ива, её ветви склонялись к земле, создавая естественный шатёр. Это дерево было его целью.
Клевер, используя свой массивный, но проворный корпус, начал подниматься по шершавому стволу ивы. Это было непросто. Ветки гнулись под его весом, но он был силён и решителен. Он взобрался на самую крепкую ветвь, что свисала прямо над тёплым камнем, и замер, влившись в густую листву. С этой высоты он мог видеть всю поляну, и его присутствие было совершенно скрыто.
Наступил вечер. Темнота медленно, но верно окутывала лес. Звуки дневных птиц сменились шорохами ночных обитателей. Клевер ждал. Часы превращались в мгновения, а мгновения – в тягучие часы. Его мускулы ныли от неподвижности, но он не позволял себе пошевелиться. В его голове прокручивались сцены из лагеря – плачущий волчонок, гнев Ивы, насмешливая ухмылка Ржавника. Он придумывал изощрённые издевательства, которые мог бы произнести, слова, что должны были причинить боль. Но в итоге он понял, что слова слишком слабы для той боли, что он чувствовал.
И вот, когда луна уже начала выплывать из-за верхушек деревьев, освещая поляну призрачным светом, на краю леса показалась знакомая рыжая фигура. Ржавник. Он шёл неспешно, его движения были расслабленными, самоуверенными. Он не подозревал об опасности, не чувствовал никого, кроме запаха листвы и ночной свежести. Ржавник подошёл к тёплому камню, обнюхал его, затем, словно освободившись от тяжких дум, растянулся на нём. Он закрыл глаза, видимо, намереваясь отдохнуть под звёздным небом.
Этот момент был для Клевера, как удар молнии. Пришло время.
Он беззвучно спрыгнул с ветки. Тяжёлое, мускулистое тело бывшего травника обрушилось на Ржавника с такой силой, что воздух вырвался из лёгких рыжего волка с громким хрипом. Когти Клевера, острые как лезвия и пропитанные смертельным соком аконита, вонзились точно в мягкую ткань под ушами Ржавника, в самые чувствительные места, где пульсировали крупные сосуды, и нервные окончания находились близко к поверхности.
Ржавник взвизгнул от неожиданности и боли, пытаясь вскочить, но Клевер всей своей массой прижал его к камню. Мощные лапы Клевера держали его крепко, не давая пошевелиться. Рыжий воин забился, пытаясь вырваться, но его движения быстро замедлились.
Сок аконита начал действовать почти мгновенно. Он проникал в кровь, парализуя нервные окончания. Сначала Ржавник почувствовал жжение, потом онемение, распространяющееся от шеи по всему телу. Его мышцы, ещё секунду назад сильные и упругие, теперь переставали повиноваться. Дыхание стало прерывистым, тяжёлым, с каждым вдохом ему требовалось всё больше усилий, словно он пытался дышать через густую грязь. Голова кружилась, зрение мутнело, а сердце, бешено колотившееся от страха, начинало сбиваться с ритма, стуча неровными, болезненными толчками. Воздух не мог пройти через спазмированные дыхательные пути, и Ржавник начал задыхаться. Ужас охватил его – не только от боли, но и от осознания полной беспомощности.
Клевер ослабил хватку на мгновение, позволив Ржавнику поднять голову и увидеть своего мучителя. Бывший травник медленно отошёл на шаг и сел прямо перед Ржавником. Лунный свет падал на его бурую шерсть, отбрасывая зловещие тени, и в его янтарных глазах не было ни капли прежнего сострадания. Только холодная, удовлетворённая злоба.
Ржавник, захлёбываясь хрипами, в ужасе уставился на Клевера. В его зелёных глазах читалось непонимание, боль и нарастающая паника. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались лишь клокочущие звуки. Он узнал его, и это узнавание усилило его страх.
Клевер наклонил голову, и его губы изогнулись в жуткой, безумной улыбке.
— Да, это я... — его голос прозвучал низко и глухо, словно рык из самого сердца леса. — Удивлён, Ржавник? Неужели ты думал, что я забуду? Забуду твою подлость?
Он снова наклонился к задыхающемуся волку, его голос стал чуть громче, пропитанным чистой, дикой яростью.
— Это тебе за мою прекрасную дочь, — прорычал Клевер, его взгляд был прикован к бьющемуся в агонии телу. — За ту, на чьей нежной лапе ты оставил шрам. За то, что ты посмел прикоснуться к моей крови.
Он смотрел, как жизнь медленно угасает в глазах Ржавника, как его тело бьётся в последних конвульсиях, как затухает его дыхание. Удовлетворение, чёрное и жгучее, разлилось по его венам. Это была не просто месть. Это было возмездие. Он дождался, выстрадал, и теперь исполнил.
Когда Ржавник перестал дёргаться, его тело обмякло на тёплом камне, Клевер тихо поднялся. Он тщательно вытер свои когти о жёсткую траву, стараясь удалить остатки яда и крови. Его работа была закончена. Он бросил последний взгляд на мёртвое тело, лежащее в лунном свете, и отвернулся. Без единого звука, без единого лишнего движения, он скрылся в тенях, растворившись в глубине леса, направляясь к своему логову. Поляна осталась в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и пением ночных птиц.

Наступило утро. Солнце лениво поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Прохладный утренний воздух омывал лес, неся с собой запахи росы, хвои и проснувшихся растений. По давно протоптанным тропам, ведущим к границам Ветряной Стаи, шло патрулирование. Трое воинов, выносливые и зоркие, выполняли свою ежедневную обязанность – проверять метки, искать следы чужаков, убеждаться в безопасности территории.
Впереди шёл Белый Коготь, статный, с густой белой шерстью и пронзительными голубыми глазами. Он был опытным воином, тем самым, кто когда-то выследил Клевера и привёл стаю к его измене племени, что привело к изгнанию бывшего травника. Его нос, чуткий и постоянно работающий, втягивал запахи, просеивая их, ища что-то необычное.
— Фу… лисой пахнет… — проворчал один из воинов, поморщив нос. — И не одной. Чужак, что ли?
— Не обращай внимания, — отмахнулся второй. — Лисы порой забредают на границу, ничего особенного.
Но Белый Коготь насторожился. Запах лисы был необычайно силён здесь, на поляне, где обычно пахло только волками и лесом. Он двинулся вперёд, обнюхивая землю, и его ноздри затрепетали. Помимо лисьего, он уловил ещё что-то… Запах, который заставил его шерсть встать дыбом. Запах крови.
Он обошёл густой куст терновника, и его взгляд упал на центр поляны.
— ВЕЛИКИЕ ЗВЁЗДЫ! — вырвалось у него, и этот крик эхом разнёсся по утреннему лесу, заставив двух других воинов броситься вперёд.
Перед ними, на большом тёплом камне, лежало безжизненное тело. Это был Ржавник. Его рыжая шерсть была слипшейся и потемневшей от крови, что расплылась тёмной лужей вокруг его головы. Глаза были широко раскрыты, в них застыл немой ужас, а морда была искажена в гримасе агонии. Смерть была жестокой, быстрой и неожиданной.
Белый Коготь подошёл к мёртвому воину, его обычно невозмутимое лицо скривилось в отвращении. Он наклонился, тщательно обнюхивая раны. Два глубоких, рваных отверстия виднелись под ушами, прямо там, где сходятся шея и череп. Вокруг них шерсть была слипшейся, и воздух был пропитан странным, горьковатым запахом, который Белый Коготь никак не мог опознать.
— Лиса… — скривились его губы, когда он поднял взгляд на других воинов. — Только лиса могла так низко напасть. Вцепиться в горло и перегрызть.
— Но… он же был опытным воином! — воскликнул один из патрульных. — Как лиса могла…
Белый Коготь лишь покачал головой.
— Какая жалкая смерть… — прорычал он, и в его голосе звучало презрение. Умереть от когтей хитрого, но слабого хищника было позором для воина.
И тут, над поляной, словно из ниоткуда, раздался смех.
Это был не обычный смех. Это был безумный, раскатистый хохот, полный дикой, торжествующей ярости и болезненного удовлетворения. Он эхом прокатился по деревьям, заставив птиц взлететь с веток, а патрульных воинов – вздрогнуть и выхватить когти.
Из тени старой, могучей ивы, той самой, что свисала над тёплым камнем, вышел Клевер. Его массивная фигура казалась ещё больше в рассеянном утреннем свете. Его бурая, спутанная шерсть была взъерошена, янтарные глаза горели безумным огнём, а на морде застыла та же жуткая, искажённая улыбка, которую он подарил Ржавнику. он вернулся, он не мог пропустить этого зрелища...
Патрульные оцепенели. Они знали этого волка. Он был изгнанником, предателем, бывшим травником, чьи лапы были запачканы когда то любовью против закона. Теперь он стоял перед ними, живой и более опасный, чем когда-либо.
— Лиса, значит? — голос Клевера был хриплым, но невероятно громким, его слова звенели в воздухе, смешиваясь с остатками безумного смеха. Он сделал несколько шагов к мёртвому Ржавнику, указывая на него своей лапой, из которой всё ещё торчали острые, хоть и очищенные, когти. — Нет, Белый Коготь! Не лиса! Это я! Я!
Он повернул голову к оцепеневшим воинам, и его глаза метали искры ярости.
— Вы думали, я исчезну? Вы думали, я смирюсь? Вы думали, что я забуду, как вы выгнали меня, как вы опозорили мою семью?! — Его голос перешёл на рычание, а затем снова поднялся до крика, пропитанного чистым безумием. — А потом это существо, — он снова указал на Ржавника, — это мерзкое существо посмело прикоснуться к МОЕЙ КРОВИ! К моему волчонку! К моей дочери!
Он снова засмеялся, и этот смех был ещё более пугающим, чем прежде.
— Я же говорил! — прорычал Клевер, его взгляд, полный смертельной угрозы, скользнул по каждому из воинов патруля, заставляя их отступать на шаг. — Я говорил всем вам! Каждый, кто тронет мою семью, будет мёртв! Мёртв, как эта падаль!
Снова пронёсся безумный хохот, раскатами прокатившийся по лесу.
Белый Коготь, наконец, очнулся от шока.
— Ловите его! Немедленно! — прорычал он, и его голос был полон ярости и тревоги. — Он сошёл с ума!
Но Клевер уже не ждал. Ещё до того, как слова Белого Когтя успели полностью долететь до его ушей, бывший травник, теперь ставший неуловимым мстителем, развернулся и бросился прочь. Он бежал так быстро, как никогда прежде. Его мощные мускулы работали, как единый механизм, пронося его сквозь густые заросли, перепрыгивая через поваленные деревья и камни. Он знал этот лес, он был частью его, и теперь лес стал его союзником. За считанные мгновения он скрылся из виду, его фигура растворилась среди деревьев, оставив позади лишь эхо безумного смеха и запах свежей крови.
Клевер не оглядывался. Он чувствовал погоню, но знал, что они его не догонят. В его сердце было лишь огромное, всепоглощающее удовлетворение. Он шёл, и на его морде играла улыбка. Улыбка безумца, но в то же время улыбка волка, который наконец-то обрёл свой новый путь. Он возвращался к своему новому дому, в глухие чащи, где никто не сможет его достать, где он будет свободен от стаи и её правил. Свободен, чтобы быть тем, кем он стал – убийцей и защитником своей семьи. И он знал, что это было только начало.