Глава 3: 4:44

Сора Исаму всегда один — это железное табу он соблюдал всю жизнь. Никаких друзей, вечеринок, гостей. Ни в коем случае — отношений. Только он, учебник и мать, которая в любой момент может пойти в магазин за пивом.

Мысль эта была высечена в нём давней болью: привязанность — уязвимость. Каждый, кто приближается слишком близко, рискует стать мишенью. Или рычагом давления. Проще не подпускать никого. Он верил: истинная сила рождается в одиночестве.

Но Сора Исаму не мог забыть той девчонки из средней школы, которая впервые заставила его улыбнуться и на мгновение забыть обо всех проблемах. Вроде бы, её звали Ханасаки Ай. Ханасаки — «цветение цветов», Ай — «любовь». Он помнил её звонкий, как колокольчик, смех, когда они бежали под дождём по парку; помнил, как сидел с ней на скамейке и любовался сакурой; помнил её тихие, ею самой сочинённые стихи и её греющую улыбку. Исаму думал, что это судьба, что это его благословение от Бэндзайтэн¹, что звёзды на небе сошлись и верёвки на запястьях чуть ослабли. Но это было в жизни Исаму, а он не знал счастливых концов. Его мать, конечно, старалась оборвать все связи с Ай: забирала телефон, читала переписки, запрещала гулять, — но точку в этой истории поставила далеко не она.

Теперь Сора Исаму не знал, что дальше. Всего за один день рухнули все его правила — с того самого момента, как он погнался за тем существом. Он не понимал, зачем это сделал, но понимал: если упустит — будет жалеть всю жизнь, как с той девчонкой. И всё-таки мать говорила ему о людях, а о духах — нет. Так что, технически, он ничего не нарушал.

***

Ноги сами ведут парня в лес, ровно в то же время, что и четыре дня назад, во время первой встречи. На телефоне 4:44 — символично, да? В Японии избегают этой цифры в датах, в номерах телефонов, даже в этажах зданий и нумерации дверей — тетрафобия, иррациональный страх перед четвёркой. «Четыре» по-японски созвучно слову «смерть». Но Исаму это не пугает. Никакая цифра не сравнится с тонким кожаным ремнём с металлической бляшкой.

Сегодня он намеревался дойти до старинного заросшего дзидзя, которое заметил в лесу вчера. Это был уже третий день его неудачных попыток найти священного мёбу, после неожиданной встречи с ним. В первый день поисков он никого не увидел — лишь прошёлся недалеко в лес для ознакомления, побродил по окраине. Во второй день решился пройти глубже, наткнулся на старую, почти заросшую тропинку и пошёл по ней, выйдя в итоге к древнему дзидзя Инари.

Третий день, 4:44. Сора Исаму стоит перед древним святилищем.

Воздух у входа разительно отличался от лесного. Лес пах хвоей, влажной землёй и прелой листвой — здесь же, стоило переступить через поросший мхом порог, нос улавливал нечто иное: сухой ладан, старый металл и сладковатую гнильцу. Первые тории² — низкие, покосившиеся, покрытые лишайниками цвета запёкшейся крови — словно сжимались над головой. Исаму пришлось слегка нагнуться. Едва он это сделал, как чей-то взгляд — не один, десятки взглядов — упал на его затылок. Парень резко обернулся. Никого. Только две каменные кицунэ у входа, подозрительно реалистичные: у одной отсутствовала морда, а вторая, наоборот, выглядела слишком новой, будто её принесли сюда вчера. Глаза у обеих были настоящими. Живыми. Исаму отвёл взгляд и шагнул внутрь.

От ворот к хайдэну³ вела узкая дорожка, мощённая плоскими речными камнями, но камни давно ушли в землю, и ноги ступали по грязи, перемешанной с вековой хвоей. Справа и слева высились криптомерии⁴ — такие старые, что их корни выперли наружу, образуя естественные алтари, покрытые мхом и крошечными грибами, светящимися в сумерках бледно-зелёным. Под ногами хрустело. Исаму опустил взгляд — скорлупа кедровых орешков и битые черепки крошечных глиняных кувшинчиков. Подношения, которые никто не убирал десятилетиями. Он поднял голову — и замер.

Здание оказалось больше, чем казалось издали, но от него веяло удушающей тяжестью. Деревянные стены потемнели до черноты, кое-где прогнили насквозь, и из этих дыр тянуло ледяным воздухом — хотя снаружи стояла летняя духота. Крыша, крытая толстой корой хиноки, просела посередине. Над входом в хайдэн висела огромная симэнава⁵ — ритуальная верёвка из рисовой соломы толщиной с руку Исаму, истлевшая, но всё ещё держащаяся на невидимых креплениях. К ней были привязаны гохэй⁶ — бумажные зигзаги, которые не пожелтели и не рассыпались. Бумага казалась свежей. Слишком свежей. Будто их сменили сегодня утром.

Как только Исаму переступил порог — пол был земляной, утоптанный до каменной твёрдости, — его окружили они. Эма⁷. Сотни. Тысячи. Маленькие деревянные таблички свисали отовсюду: со стен, с балок под потолком, с верёвок, натянутых между колоннами, даже с самого алтаря. Большинство были настолько старыми, что краска облупилась, а дерево потрескалось и почернело. На одних едва угадывались рисунки лошадей — классические эма. На других — лисицы, бегущие сквозь пламя. На третьих — нечто, что Исаму не смог опознать: спирали, глаза, иероглифы, которых он не знал, но от которых начинала ныть переносица. На некоторых, более-менее сохранившихся, было аккуратно выведено: «Здоровья семье», «Успешной сдачи экзаменов», «Чтобы мама перестала пить». Последнее заставило Исаму вздрогнуть. Он быстро отвёл взгляд.

Таблички тихонько постукивали друг о друга — от сквозняка, которого внутри не могло быть. Исаму поднял голову. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в крыше, он увидел, что некоторые эма висят вниз ногами. Это было неправильно. Он почему-то знал, что переворачивать их нельзя.

Пахло здесь воском, старой кровью — или это только показалось? — сухими листьями и чем-то приторно-сладким, может, оставленным рисом для сакэ. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Ритм, напоминающий обратный отсчёт. Исаму насчитал семь капель, прежде чем понял: капает откуда-то из-под потолка, но на полу нет ни одного мокрого пятна. Пальцы сами сжались в кулаки. Ощущение, что за ним наблюдают, перестало быть просто фоном — оно сгустилось до ощутимого давления на плечи. Он резко обернулся несколько раз. За спиной — никого. Но каждый раз, когда он поворачивал голову обратно, что-то неуловимо двигалось на границе зрения: хвост за колонной, ухо, исчезающее в тени, серебристый блик на полу, которого секунду назад не было.

Исаму выдохнул. Всё это было странным, шокирующим для обычного человека. Но что он ожидал, когда шёл сюда? Что он ожидал, когда побежал за ним? Не время поддаваться панике и страху — подумал Исаму. Тот кицунэ, похоже, ждёт, что он испугается и убежит. Нельзя дать ему это, ведь он — Сора Исаму. Он с детства слушал легенды о духах, о ёкаях⁸, о божествах. Разве он может после всего увиденного просто поджать хвост и уйти? Нет, не может. Потому что он — Исаму. Потому что он по-другому не умеет.

Треск снаружи. Шаги! Парень срывается с места и выбегает наружу. Оглядывается по сторонам. Никого.

— Чёрт!.. — раздражённо выдыхает юноша. Снова облом. Может, и правда эти игры бессмысленны? Может, мёбу просто издевается над ним? Он обводит взглядом дзидзя. Ничего не изменилось: такое же древнее, неправильное для человеческого восприятия здание и совершенно пугающе спокойное. Хотя, если присмотреться… Одной статуи лисы нет. Той самой, новой.

Сору Исаму осенило. Так та статуя и была тем самым кицунэ?! Он выдыхает, щурится, глядя на место, где теперь пусто, всё ещё не привыкнув к изменчивой природе этого места. Зря не обратил внимания на то идеальное изваяние. Как он мог такое упустить? Хотя… как в этом лесу обычному человеку отличить «обычное» от «необычного»? Ответ прост — никак. Для людей тут всё «необычное». Исаму прикусил нижнюю губу, надо было возвращаться домой. Он уже было развернулся, как застыл — лёгкий запах благовоний коснулся его. Кицунэ.

Оперевшись о высокий ствол старой криптомерии, стоял он, скрестив руки на груди. Поза его была совершенно расслабленной, даже ленивой. Это был тот самый парень, на которого Сора Исаму смотрел через бинокль: та же белоснежная шерсть, четыре хвоста, совершенно спокойных, они плавно и тягуче обвивали его ноги, скользя по земле подобно ручным змеям. Лисьи уши на голове, чётко повёрнутые к человеку, ловили каждый его вздох, каждое движение. Янтарные глаза с вертикальной чёрной полоской зрачка цепко, не мигая, следили за каждым движением Исаму.

Теперь юноша мог разглядеть гораздо больше. Незнакомец на вид был почти одного с ним возраста и роста, может, выше на два-три сантиметра. Его ногти — прямые, средней длины, но заточенные треугольной формой, как когти. Белоснежные волосы струились вниз до самого пояса, и в них, казалось, запутался сам лунный свет. Лицо — будто высеченное из бледного нефрита: прямой, гордый нос, чёткая, почти острая линия челюсти, высокие скулы, на которых играли тени от лесного полумрака. Но больше всего поражала кожа — неестественно гладкая, без единой поры, она словно светилась изнутри, как тончайший фарфор, и, казалось, была прохладной на ощупь. Одежды его — старомодное кимоно⁹ цвета грозового неба с серебристым шитьём по подолу, изображавшим падающие кленовые листья, — ниспадали мягкими складками, не подвластные законам тяжести. От всей его фигуры веяло опасной, потусторонней красотой — той, что заставляет сердце замереть в груди, а дыхание перехватывает от неясной, древней жути и невольного восхищения. Лисья улыбка, лёгкая и острая, коснулась его губ, когда их взгляды встретились. Это была не дружелюбная улыбка. Это было приглашение. Или предупреждение.

Тишина. Сора Исаму никогда не дышал так тихо — будто боялся спугнуть. Вот он, мёбу, — тот, ради которого Исаму бегал уже четвёртый день.

— Так просто? — не сдержал он усмешки, совсем не страшась «священного мёбу», хотя внутри всё напряглось, как натянутая до предела струна. Вдруг снова исчезнет?

Вместо ответа кицунэ с изящной ленцой наклонил голову набок, выдержав паузу, словно размышляя, стоит ли вообще тратить слова на этого человека.

— Просто? — повторил он наконец. — Да, просто. Не этого ли ты добивался?

Голос его был ниже голоса Исаму, может, на полтона — текучий, как ручей, спокойный, неторопливый. Ни тени раздражения или усталости. Будто за ним не бегал все четыре дня какой-то сумасшедший человек, растерявший весь страх, пока бежал.

— Ты искал меня, — продолжил мёбу, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство, — ты нашёл. Зашёл в лес, куда ни одна живая душа в здравом уме не сунется. Так что ж, — он чуть склонил голову, и белоснежные волосы скользнули по плечу, — соизволь объяснить, что тебе от меня нужно?

— А сразу нельзя было выйти? — выпалил Сора Исаму, не сдержав фразы.

Тон его, впрочем, был не враждебный — скорее, с лёгким стёбом, каким разговаривают с давним другом. Ум Исаму работал на пределе, перебирая варианты один за другим, и не придумал ничего лучше, чем сказать:

— Что, если я хочу с тобой дружить? Представь: кицунэ и человек — что может быть лучше?

Мёбу ожидал чего угодно. Просьб, молитв, требований — список человеческих желаний был ему знаком до скуки. Но никак не этого. Что-то в его глазах дрогнуло — на долю секунды, не больше. Однако лукавая лисья маска не спала: лишь веки чуть прищурились, взгляд стал задумчивее, одна бровь изящно приподнялась — так, будто он услышал что-то не просто несмешное, а абсурдное до нелепости.

— Дружить… — протянул он, пробуя слово на вкус. — Человек и кицунэ…

Пауза. Долгая, тягучая, как смола. Один из его хвостов лениво скользнул по земле, другой обвил щиколотку — движение было плавным, рассеянным, почти бессознательным.

— Тебе что, смертных не хватает? — мёбу склонил голову на другой бок, разглядывая Исаму, как забавную диковинку. — Не выдумывай глупости. Есть правила. Определённые… рамки. То, что ты пришёл сюда живым, — уже исключение. Не стоит испытывать удачу дальше.

Он уже было отвернулся — движение плеча, намёк на то, что разговор окончен, — но Сора Исаму не дал ему закончить. Навыки общения у него хромали, конечно, — сказывались годы без друзей, — но Исаму не говорил ничего злого. Просто не сдавался. Так же спокойно, почти копируя интонацию лиса, он принялся приводить аргументы:

— А если мне смертные вовсе не нужны, а нужен загадочный кицунэ, который бегал от меня все четыре дня? — он выдержал паузу, точь-в-точь как мёбу мгновение назад. — Это звучит куда интереснее, согласись. А правила…

Исаму чуть пожал плечами — жест, за которым скрывалось куда больше, чем он хотел показать.

— Правила пишут все живые существа. Или неживые, — он бросил короткий взгляд на лиса, — но все умеют ошибаться. Разве нет?

Мёбу замер. Впервые за весь разговор его хвосты перестали двигаться — застыли, как четыре белых столпа. Тишина повисла такая, что Исаму услышал собственное сердцебиение. А затем кицунэ… усмехнулся. Не рассмеялся — именно усмехнулся, уголком губ, и в этой усмешке было что-то новое: не насмешка, не снисхождение, а скорее удивление, смешанное с чем-то, чему Исаму пока не мог подобрать названия.

— Ты либо на редкость глуп, — медленно произнёс мёбу, и его голос стал чуть тише, почти интимным, — либо на редкость смел. Я пока не решил, что именно.

Он шагнул ближе — всего один шаг, но Исаму почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, будто сам лес затаил дыхание. Запах благовоний усилился, и теперь к нему примешивалось что-то ещё: холод, исходящий от шёлка, и тепло — живое, звериное, — от меха.

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — спросил кицунэ, и его янтарные глаза вспыхнули опасным золотом. — Дружба с духом — это не игра. Это не забава на вечер. Мы не прощаем предательства. И мы не забываем обид. Свяжешься со мной — обратного пути не будет. Ты готов к такому, Сора Исаму?

Он назвал его по имени. Раньше Исаму не говорил своего имени — значит, кицунэ знал его с самого начала. От этой мысли по спине пробежал холодок, но Исаму не отступил. Не отвёл взгляда. Лишь сглотнул — раз, другой — и выдохнул:

— А ты готов к тому, что я не отстану, даже если ты снова сбежишь?

Мёбу тихо хмыкнул — звук, похожий на довольное урчание, — но ничего не ответил. Тогда Исаму, чувствуя, что момент ускользает, спросил то, что вертелось на языке с первой минуты:

— Если уж ты знаешь моё имя, будет справедливо, если я узнаю твоё. Как тебя зовут?

Кицунэ замер. Взгляд его на мгновение стал отсутствующим, будто он заглянул куда-то далеко-далеко, в прошлое, куда Исаму не было хода. Имя для духа — не просто слово. Это нить, связь, уязвимость. И всё же… что-то в этом дерзком мальчишке заставляло его — вопреки всем правилам — хотеть эту нить протянуть.

— Рэн, — произнёс он наконец, и звук его имени мягко лёг в тишину леса, как ложится первый снег. — Зови меня Рэн.

Исаму почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло — то ли сломался очередной барьер, то ли, наоборот, возник новый, незримый, но прочный. Он кивнул, пробуя имя на вкус:

— Рэн…

— Не злоупотребляй, — предостерёг кицунэ, но уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. — Имя духа — не игрушка.

— Я запомню, — серьёзно ответил Исаму.

Теперь они стояли друг напротив друга — человек и дух. И в глазах мёбу, где прежде были лишь холод и древняя скука, мелькнуло что-то, похожее на азарт.

— Что ж, — сказал кицунэ, и лисья улыбка стала чуть шире, — тогда, быть может, правила и правда стоит… пересмотреть.

Бэндзайтэн¹ — богиня удачи, покровительница искусств, красоты, красноречия, музыки и любви.

Тории² — ритуальные ворота при входе на территорию синтоистского святилища, символизирующие границу между мирским и сакральным.

Хайдэну³ — молельный зал в синтоистском храме, предназначенный для совершения молитв и подношений

Криптомерия⁴ — японский кедр (Cryptomeria japonica), вечнозелёное хвойное дерево, часто высаживаемое у храмов и святилищ.

Симэнава⁵ — верёвка, разграничивающая священное пространство и защищающая от скверны; её можно увидеть на тории, вокруг священных камней.

Гохэй⁶ — ритуальный жезл с двумя свисающими полосками бумаги (или ткани), используемый для очищения и освящения в синтоизме.

Эма⁷ — небольшие таблички с изображением животного (часто лошади) или сцены, на которых верующие пишут свои молитвы или желания и оставляют в святилище.

Ёкаи⁸ — класс сверхъестественных существ и духов в японском фольклоре (от зловредных оборотней до безобидных чудищ).

Кимоно⁹ — традиционная японская одежда с длинными широкими рукавами, запахивающаяся на правую сторону и подвязываемая поясом оби.