Глава 5: Тайна

Холодная вода обжигала ладони. Сора Исаму поднял взгляд и всмотрелся в отражение. Впервые за долгие месяцы он без страха заглянул в собственные глаза — тёмные, почти чернильные. Карий цвет распространён среди японцев повсеместно: на первый взгляд может показаться, что у всех глаза одинаковые, но это совсем не так. Они отличаются не только тоном или насыщенностью оттенка, но и самим бликом — той крошечной искоркой, спрятанной в самой глубине зрачка. Искра эта есть у каждого живого существа, просто кто-то бережёт её, а кто-то затаптывает. Зрачки у всех разные: узкие, широкие, глубокие, мелкие. Глаза — зеркало души, они выдают истинные намерения и описывают личность, как бы человек ни пытался это скрыть.

Раньше глаза Исаму были блёклыми от ночных слёз, отчуждёнными от одиночества и враждебными от внутреннего бессилия. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять — к такому лучше не приближаться. Но сейчас в этих бездонных колодцах теплилось нечто иное — слабый, едва заметный проблеск внутреннего огня.

Юноша нахмурился. Неужели это из-за Рэна? Из-за долгожданных каникул? Из-за того, что сейчас можно дышать полной грудью, не удерживая над собой бетонную плиту из тяжёлых мыслей и внешнего давления? Похоже на правду — на первую правду за долгое время, которая не горчила в сознании. Этот робкий огонёк согревал изнутри, ощущался непривычно и почти незаметно, но он был — маленький маяк посреди года боли. Юноша впервые проснулся, не ожидая ни удара судьбы, ни чужих шагов в коридоре, что раньше отбивали ритм метронома¹.

Зубная щётка с глухим стуком упала на пол, возвращая его в реальность. Исаму быстро закончил утренние процедуры и вышел на кухню, где бабушка ещё час назад хлопотала над завтраком. Странное, незнакомое, почти пугающее чувство покоя всё ещё теплилось где-то под рёбрами.

Посреди небольшого светлого помещения стоял низкий традиционный столик, на котором его уже ждали любимые с детства футомаки². Ещё будучи маленьким мальчиком, Исаму обожал воровать их прямо со стола и убегать на улицу, не обращая внимания на упрёки взрослых. Сейчас он опустился в сэйдза³ — позу, которую до сих пор терпеть не мог, потому что она казалась ему чертовски неудобной. Бабушка приучала с детства, но он отвык, вечно сидя за уроками и перехватывая еду на ходу. Пусть неудобно, пусть Хару-сан сейчас на рынке — хотелось отнестись к её заботе с уважением. Ради этого можно и потерпеть. Он подумал, что позже нужно будет нарвать для бабушки цветов: Исаму не любил оставаться в долгу перед собственной совестью. Суши оказались нежными, сочными и вкусными — такими, какие получаются только у неё. Сердце приятно кольнуло. Нужно было впитать этот момент как можно глубже, запастись им до следующего лета, хотя подсознательно он понимал: полностью насытиться таким счастьем невозможно.

***

Сора Исаму сегодня остался дома. Нужно было помочь по хозяйству и подготовиться к Хякки Яко. Юноша никогда не ленился с домашними делами: напротив, работа погружала его в себя, позволяла думать и размышлять о своём. Он подметал пол при открытой входной двери; в старых проводных наушниках играла Nirvana⁴ — «Come As You Are»⁵, одна из любимых песен. Многие в классе не понимали его вкусов — ни в музыке, ни в других мелочах, — но Исаму это было безразлично. Нужно быть таким, какой ты есть, а не таким, каким тебя хотят видеть. Этому научила его эта песня. Если он не в настроении — он не станет натягивать фальшивую маску. Если ему не нравится то, что модно у других подростков, — он даже не посмотрит в ту сторону. Потому что он Сора Исаму, а Сора Исаму не меняет себя ради других.

Когда-то ему сказали при всём классе:

— Я не ожидал такого от тебя, Исаму…

Это произнёс пожилой учитель средней школы, когда юноша впервые завалил контрольную. В тот момент что-то внутри изменилось. Из глубин океана мыслей выплыл вопрос: «Я должен оправдывать чьи-то ожидания?» Всё это вдруг показалось неправильным. И тогда он ответил себе: «Нет, не должен». Каждый имеет право на ошибку. С тех пор отличная учёба держалась не по приказу матери, а ради него самого — чтобы как можно скорее уехать.

Перед глазами маячили лишь старая метла да деревянные половицы, в воздухе стоял аромат свежести и надвигающегося дождя. Телефон разрядился, музыка оборвалась, а Исаму даже не заметил, как на улице хлынул ливень — щедрый, летний. Дед, наверное, ушёл с рисового поля к другу.

Внезапно к его ногам прижалось что-то одновременно мягкое и мокрое. Исаму опустил взгляд — у самых щиколоток свернулся крошечный чёрный комочек с желтовато-зелёными глазками-бусинками. Котёнок, судя по всему, забрался через открытую дверь — Исаму так и не закрыл её, когда фотографировал рассвет.

— Ой… Кто это у нас такой маленький? — не удержав улыбки, юноша осторожно взял котёнка на руки. Быстро раздобыв остатки лосося от суши, он скормил их этому крохотному существу. В Японии чёрные кошки считаются символом удачи, процветания и защиты — не то что в западных поверьях. На мгновение Исаму представил, что это может быть маленький бакэнэко⁶. Знакомство с его родителями сейчас было бы совсем некстати. Покормив найдёныша, он уложил его на сложенный плед в кресле и направился в кладовку.

Бабушка просила найти офуда — защитные амулеты, которые перед Хякки Яко полагалось развесить на доме и внутри него. Тот офуда, что дал ему Рэн, до сих пор ощутимо отдавал теплом в правом кармане шорт. Защитный амулет от самого мёбу — казалось, Сора Исаму выиграл эту жизнь. Хякки Яко виделось ему чем-то из области преданий: процессией, которая буйствовала где-то там, в эпоху Эдо, но уж точно не в современной Японии. С другой стороны, в этой деревне случалось и не такое — он уже проверил, встретив Рэна.

Интересно, он там будет? Или станет пережидать в лесу? Всё же он мёбу, а не ногицунэ⁷, значит, скорее всего, затаится где-то на нейтральной территории. Вопросы грызли изнутри. Как это вообще происходит? Откуда приходят ёкаи? Как они выглядят — как в легендах или иначе? Исаму одёрнул себя. Рэн велел не выходить и держать амулет при себе ради безопасности Исаму. Рэну нужен друг — свой, единственный, тот, с кем можно болтать о духах, шутить и дышать полной грудью. Исаму нуждался в том же: в простоте, в принятии, в понимании. Всего три слова, а цена им — как трём тоннам золота.

Руки лениво шарили по верхней полке. Парень с трудом дотягивался: стул, как назло, куда-то запропастился. Кладовка представляла собой тусклое, пыльное место, уставленное странными старыми вещами, статуэтками и веерами, которые бабушка строго-настрого запретила трогать. Впрочем, интерес к ним угас ещё в четырнадцать, после хорошего нагоняя. Тамаки Хару не любила распространяться об этих предметах и обрубала расспросы коротко: «Вещи, что передались мне от прабабушки. Очень хрупкие». Сора Исаму, конечно же, не верил в такое объяснение — слишком банально, слишком просто, слишком подозрительно.

Наконец пальцы нащупали драгоценные таблички. Он потянулся за ними, но случайно задел что-то локтём. С глухим стуком на пол рухнула небольшая металлическая шкатулка. При падении её крышка отскочила, и стало ясно — корпус треснул.

Внутри у Исаму всё сжалось. Нужно срочно починить и убрать обратно, пока никто не заметил.

Он поднял находку и принялся разглядывать. Шкатулка была тяжёлой — неожиданно тяжёлой для своих скромных размеров, — сплошь покрытой искусной гравировкой. Под слоем многолетней пыли угадывался тусклый серебристый блеск, но главное — по всей поверхности вились странные иероглифы и знаки, не похожие на те, что он видел в храмах или книгах. Символы переплетались в спирали и узлы, складывались в подобие защитного круга. В воздухе вдруг запахло старой медью и чем-то сладковатым, напоминающим храмовые благовония.

Открыв сломанную шкатулку, он замер. Внутри, на выцветшем шёлковом ложе, лежало серебряное кольцо с крупным синим камнем. Камень был глубокого, неестественно насыщенного оттенка индиго, а внутри него, словно живое, лениво перетекало тёмное облачко. По ободку вилась тончайшая вязь узоров — ни традиционных японских, ни европейских, а каких-то совсем иных: угловатые, но плавные линии складывались в очертания, отдалённо напоминающие языки пламени. Кольцо было холодным, гораздо холоднее, чем должен быть металл, пролежавший в душной кладовке.

Исаму провёл пальцем по поверхности камня, и в ту же секунду внутри него вспыхнуло странное, глубинное свечение. Воздух вокруг будто стал плотнее, звуки — отдалённый шум дождя с улицы, голоса, даже тиканье старых часов — стихли, утонули в ватной тишине. Появилось отчётливое, липкое ощущение, будто кто-то невидимый пристально наблюдает из угла. Юноша снова перевёл взгляд на шкатулку, вглядываясь в уцелевшие иероглифы на внутренней стороне крышки. Удалось различить лишь обрывки фраз: «…спаси и сохрани», «…шествие ста демонов», «…нура…», «…ару…»

Похоже, кольцо было оберегом от Хякки Яко. С его помощью можно выйти на улицу и увидеть шествие? Очень на то похоже. В углу, среди старого хлама, завалялась маска тэнгу с давнего фестиваля — он вспомнил о ней машинально, и внутри уже начал зреть дерзкий, опасный план. Живём один раз.

Исаму аккуратно вернул треснувшую шкатулку обратно на полку, забрал офуда, а кольцо скользнуло в карман — поближе к тёплому амулету Рэна. В голове билась одна мысль: ничего ведь не случится, если он одолжит эту вещь у предков бабушки на одну-единственную ночь?

Метроном¹ — механический или электронный прибор, отбивающий равномерные такты; в переносном смысле — любой монотонный, ритмичный звук.

Футомаки² — традиционный японский толстый ролл, обычно завёрнутый в лист нори и начинённый рисом с несколькими ингредиентами.

Сэйдза³ — традиционная японская поза для сидения на коленях, при которой ноги подогнуты под себя, а спина остаётся прямой.

Nirvana⁴ — американская рок-группа (1987–1994), основанная Куртом Кобейном; считается одной из самых влиятельных групп в жанре гранж.

«Come As You Are»⁵ — песня группы Nirvana с альбома Nevermind (1991); название переводится как «Приходи таким, какой ты есть».

Бакэнэко⁶ — в японском фольклоре кошка-ёкай, способная к оборотничеству, хождению на задних лапах и другим сверхъестественным действиям.

Ногицунэ⁷ — в японской мифологии дикая лиса-оборотень; в отличие от священных посланников Инари (мёбу), ногицунэ склонны к проказам и обману.