Глава 6: Кольцо раздора

Отчаяние и боль — скупые слова.

Я тону вместе с ними в мрачных грёзах ума.

Потерянная вера сгорает дотла.

Я не ищу больше света,

Забудьте меня...

Ты стал ближе тени, я себя не узнал.

Сам я не заметил, что потерял.

Чувствую холод и взгляд, он не твой.

Ответь же, ответь, кто предо мной?

«Одна новость — и рассудок треснул по швам. Наверное, я глуп. Или безумен. А может, всё вместе. Но я не жалею. Пока эта правда перекрывает мне кислород, пока душит и жжёт изнутри — я совершу самую большую ошибку в своей жизни. Буду честен: я устал бояться. Хочу перед отъездом отхватить у жизни самый большой кусок адреналина — захлебнуться им, но почувствовать хоть что-то, кроме этой липкой, бесконечной тоски.

Прости меня, Рэн. Прости, бабушка, прости, дед. Но меня достало. Этот контроль сводит с ума — он душил меня годами, а теперь и вовсе сжал горло до хруста. Раньше я колебался, перекатывал свои планы в голове, пока кольцо холодило кожу — напоминало, что я ещё жив. Но этот сраный звонок убил во мне всё смиренное, что копилось годами. Всё, что терпело. Всё, что гнулось, но не ломалось. Теперь — сломалось.

К чёрту мать. К чёрту Осаку. К чёрту старшую школу. На мне сейчас клеймо — оно душит, жжёт, пульсирует под кожей. Либо я сделаю то, что задумал, либо сожгу эту ничтожную квартирку в трущобах вместе со всеми муженьками моей матери. Я принял решение. Я пойду на Шествие. Ничто меня не остановит. Пусть я умру — но умру, увидев то, что держит меня на этом свете. Это будет в тысячу раз приятнее, чем гнить за учебниками оставшееся лето и весь будущий год.»

Ветер коснулся серебристых, почти невесомых волос — длинных, бледных, струящихся, как лунный свет сквозь воду. Маска тэнгу, цвета запёкшейся крови, плотно сидела на лице, источая аромат увядших роз с примесью хиганбаны¹ — сладковатый, тошнотворный, завораживающий. Длинный нос маски указывал куда-то в темноту, будто приглашая следовать за собой. В прорезях для глаз угадывались тёмные глазные яблоки с алыми вертикальными зрачками — кошачьими, нечеловеческими. Ни бороды, ни усов не было — лишь чёрные, угрожающе изогнутые брови, рот с клыками, заточенными, как скальпель перед операцией, и провалы глазниц, из которых сочилась сама тьма.

Алое кимоно лилось струями, будто сотканное из теней. Лунный свет отражал на нём золотистые и чёрные узоры — немыслимые, неземные, словно сами божества коснулись этой ткани. Ног видно не было: вместо них колыхался на ветру подол, переходящий в дымку. Рукава почти достигали земли, но оголяли одну бледную ладонь, в которой была зажата флейта цвета угля. За спиной величественно развернулись силуэты пока что согнутых, но готовых распрямиться крыльев. Время тьмы настало. Время мести. Анзай снова на свободе.

Ледяное кольцо приятно холодило руку, а под бледной кожей, прямо по венам, расползалась неизвестная тёмная жидкость. Сердце стучало в такт чуждому ритму — раз в сорок четыре секунды. Костюм больше не ощущался одеждой — он стал частью тела. Подобием того, кем Анзай становился заново.

Полная луна возвышалась над деревней, окутывая Аманосато мистической дымкой. Ни на одной улице, ни в одном окне — ни клочка света. Деревня как деревня, казалось бы. Но даже цикады предпочли убраться подальше. Тишина стояла мёртвая — до первого аромата ладана, лёгкого оттенка озона и увядших роз.

Первыми замолчали деревья. Последний всплеск прозвучал на далёком озере. А потом послышалась музыка. По земле прошли вибрации — кто-то оттаптывал ритм, тяжёлый, древний. Мелодии были далеко не современные — скорее из эпохи Эдо: звучание расстроенных сямисэнов², ритм, отбиваемый большим барабаном и россыпью маленьких бубнов, множество странных голосов — смеющихся, поющих, спорящих. Звуки приближались.

На старом кирпичном мосту показались факелы, а за ними — они. Ёкаи. Десятки, сотни. Тэнгу с длинными носами и перепончатыми крыльями уже восседали на крышах домов, оглядывая территорию. Каппа — водяные, похожие на смесь лягушки и черепахи — резвились в речке, брызгая водой и чем-то тёмным. Кицунэ — злые лисы-оборотни — сбивались в кучки, что-то обсуждая с хитрыми улыбками, пытались продать другой нечисти амулеты и заколки неизвестного происхождения. Тануки — енотовидные собаки-оборотни — петляли между ног, выли, рвали зубами откуда-то взявшееся сырое мясо. Нэкомата — двухвостые кошки-ёкаи — расположились на поручнях моста, лениво помахивая хвостами и сверкая глазами. Цукумогами — ожившие предметы, обретшие душу за сотни лет, — вливались в парад: старые зонтики, фонари, сандалии, чайники — все двигались сами по себе. Горная ведьма Ямауба — злобное, коварное существо — уже высматривала живые души, облизывая губы. Нодзути — древний ёкай, похожий на нечто среднее между червём и молотом, — с удовольствием пожирал мороженое с глазными яблоками из ларька, который услужливо подкатил к нему какой-то мелкий бес. Аободзу — одноглазый демон, похищающий детей, — уже приметил дом у окраины и замер в предвкушении.

И это была лишь крошка от тех существ, что текли по мосту.

Вот там — два существа в ярких кимоно, похожие на девушек, но тела их низкие, приземистые, а шеи длинные-длинные, как змеи. Они извиваются, противно смеются, брызгают ядовитой слюной, обнажая пожелтевшие острые зубы. Правее — красный чёрт с плетью скачет на кабане, который курит трубку. Чёрт что-то громко выкрикивает и регулярно охаживает кабана алой плетью, а тот, ничуть не смущаясь, мчится вперёд, успевая прикуривать трубку в зубах. Позади — трое грузных мужчин с огромными животами и маленькими головками; они утробно хохочут, попивая зелёную жижу из деревянных кружек, на бёдрах — повязки, точно после сауны, в руках — веники.

Скрипки, бубны, факелы — всё парило в воздухе само по себе: ожившие предметы, которым больше тысячи лет.

Впереди, на коне-призраке, восседал и возглавлял шествие сотни демонов Нурарихён. Он выглядел как старый мужчина с огромной головой, напоминающей дыню, но взгляд его был хитёр и опасен. Ни одна муха не пролетит мимо этого взгляда. Шествие вошло в деревню — и улицы тут же обратились в царство ёкаев. Рыночные лавочки заполнили невиданные товары из потустороннего мира; на площади разыгрывались сценки из давно забытых времён; между существами сновали клоуны на высоких ходулях, жонглируя живыми отрубленными головами, которые разговаривали и пели песни.

Анзай наблюдал из тени, из-под полуприкрытых век. Он понимал: времени у него только до рассвета. Этот ничтожный людской мальчишка, конечно, попробует снять кольцо. Как он глубоко ошибается, глупый человек. Не выйдет. Анзай уже часть его тела, его тень. Жаль, что только часть — но это временно. Главное, чтобы тот дурак-лис не вмешался.

Шествие Тень терпеть не мог, но вторая, человеческая половина молила остаться — побыть здесь до рассвета. Желание было настолько сильным, что Анзаю пришлось уступить и наблюдать из-за угла пустой улицы. Слава богам, что они развели свой курятник только на центральной площади. Это по-вашему величие? Сила? Смешно. Как и старый «друг» Анзая, что пытался запереть его навечно, но, к счастью, всё вышло ему боком. Анзай не любит, когда его используют — особенно столь мерзкие существа. Уж лучше бы он управлял смертными. Побыл в теле человека.

Чей-то взгляд.

Предчувствие сработало безупречно: Тень успел отскочить в сторону, прежде чем перед ним возникла Ямауба. Она была вдвое больше и вдвое шире его: пышный седой парик, лицо в глубоких морщинах, глаза жирно подведены стрелками и нелепо украшены жёлтыми тенями. Губы, сверкающие ярко-красной помадой, скривились, обнажив на удивление ровные зубы. Наконец-то вставила? В прошлую встречу Анзай едва удержался, чтобы не плеснуть ей в рот ведро духов из хиганбаны. И кимоно она сменила — новое, с золотом. Неужели роман с «Великим Высочеством Тацуей» удался? Злая ведьма и богатый гном — надо же, вещи совместимые. Свет им да любовь. Но спектакль ещё впереди. Узнает ли она его в новом обличии? Почует нечистую сторону или только человеческую?

— Мальчик, что же ты так поздно по улицам гуляешь в такой день? — Ямауба уже облизывается, но Тень смотрит ей прямо в глаза своими кошачьими зрачками, и она отшатывается. — Ты?! Откуда… Откуда…

— Откуда надо, Ямауба. Прочь с дороги. Не мешай наблюдать за вашим очередным цирком, — фыркает Тень с усмешкой.

Но следующее мгновение заставляет его замереть — и тут же придумывать на ходу план побега.

— Нурарихё-ё-ё-ён!!! ЁКАИ!! АНЗАЙ ВЕРНУЛСЯ!!! ОН ВОСКРЕС!!!

Ведьма воет, срывая голос. Знает ведь, кого звать, карга. Анзай разворачивается — и видит: с конца улицы на призрачном коне мчит он, старый «друг», с огромной головой и яростным желанием заполучить беглеца. Нурарихён. Анзай чувствует: ему нужен не только он сам. Нужен ещё и носитель. Зачем? Жалкий мальчишка? Ладно, с этим позже. Сейчас дороже времени — иначе сбегутся все, и не уйти.

Нурарихён осаживает коня и спешивается. За ним поспевает стража — два гоблина с огромными мечами.

— Анзай… — начинает он тихо, с прищуром. — Ты арестован на вечность. Вечность служения мне. Но сначала тебя свяжут и как следует выбьют из тебя информацию о побеге. И о тех, кто тебе помогал. Твоя кара…

Он не успевает договорить. Тень хватает флейту и уходит вбок — резко, одним движением. Стража, пытавшаяся его схватить, впечатывается в Ямаубу. У той вылетают вставные челюсти, и наружу вырывается зловонный запах гнилых зубов. Ведьма ахает, разражается проклятиями. На шум сбегаются ёкаи. Нурарихён взмахом руки отдаёт приказ схватить беглеца — но он не знает, чему Тень научился за долгие годы скитаний взаперти.

Флейта в руках Анзая оживает: она урчит, как довольный зверь, греется, просыпается. От неё исходит огонь — пламя, которое не вредит лишь своему обладателю. Анзай подносит флейту к губам и начинает наигрывать древнюю мелодию. Глаза его загораются красной аурой. Вокруг тела образуется огненный шар — он взмывает вверх и взрывается, разбрызгивая пламя, словно воду.

***

Сора Исаму проснулся в своей постели.

Протерев глаза, он взглянул на дату. Неужели пропустил? В голове — ни единого воспоминания о прошлой ночи. Пустота. Как странно… даже жаль. Может, и кольцо — тоже сон?

Он поднёс ладонь к лицу. Кольцо на месте. Только теперь его не снять — будто приросло. Чёрт. Во что он ввязался? Исаму выдохнул и начал собираться. Сегодня вечером должна приехать мать и забрать его в город — якобы нужно помочь прикрутить полки и поклеить обои. Ладно бы вернуться на неделю — но теперь у юноши пропадало драгоценное лето. Целое лето — украдено.

Он умывался, как всегда, когда посмотрел в зеркало — и замер.

Белая прядь. Прямо у виска. Откуда? Как? Что за чертовщина? Он потянул волосы — не краска, не мел. Не смывается. Это из-за кольца? Или Рэна?

Исаму спрятал прядь под кепку, собираясь сразу после завтрака отпроситься и уйти гулять. Зашёл на кухню — и не почувствовал привычного запаха свежей выпечки. Что-то было не так.

Бабушка сидела за столом, уткнувшись в платок, плечи её вздрагивали. Дед смотрел в стену пустым, остановившимся взглядом. Тишина в кухне стояла такая, что Исаму услышал, как тикают часы в соседней комнате.

— Что?.. — голос сел, сжатый подступившим к горлу комом. — Что случилось?

Он переводил взгляд с одного на другую, искал в их лицах хоть какую-то подсказку. Дед ответил не сразу. Когда заговорил — тихо, ровно, но Исаму почувствовал кожей, чего ему стоило это спокойствие.

— Разбилась.

Хиганбана¹ (Lycoris radiata) — это ярко-красный осенний цветок (паучья лилия). Цветёт на голом стебле во время осеннего равноденствия (Хиган). Ядовит, из-за чего его сажали вокруг полей и могил. В культуре символизирует смерть, потерю и прощание (часто встречается в аниме как предвестник беды).

Сямисэн² — это японский традиционный 3-струнный щипковый инструмент с длинным грифом и корпусом, обтянутым кошачьей/собачьей кожей. Играют медиатором (бати). Звук резкий и гнусавый. Главный инструмент в театре Кабуки и музыкальном сопровождении дзёрури.