Глава 7: Путь избранной: начало

«Я — Сазама Мэй. Рождена в небольшой, но известной мура¹, название которой — Такамия. Мой отец — Сазама Асахи, деревенский самурай. Он добр, милостив, всегда придёт на помощь, но при этом упрям и справедлив — не пропустит мимо ушей и капли лжи. Моя мать — Сазама Сакура. Утончённая, принципиальная, нежная и ласковая. Объединяет их то, что оба чтят и верят в традиции. Этим мы с ними и отличаемся.

Я в семье — чёрная ворона среди белых. Девушка-воин, наследница рода Сазама. Многие удивляются, услышав это. Женщина, которая в будущем станет главой семьи. Позор? Неженственно? Считайте как хотите, но такова реальность. Я доказала это, проявив стойкость и непоколебимость, пройдя самые трудные вступительные испытания в самураи. Я прошла службу, доказав, что женщина имеет право и возможность стоять в одном ряду с воинами и защищать государство. Меня много раз унижали, в меня не верили, но в последнем испытании я победила всех. Я знаю наизусть кодекс Бусидо и живу этими негласными правилами. Я никогда не сдаюсь, потому что я — воин.

Мой путь начался с непонимания в детстве. Моя младшая на два года сестра — Цукуши — полная моя противоположность. Нежная, как лепестки сакуры, с плавной походкой, сама скромность и покорность вперемешку с безмерной любовью к богатству и украшениям. Казалось, она идеальна — такая, какой должны быть девушки, и пример для меня, непутёвой… Цукуши, конечно, очень хорошая сестра, но порой я не понимала её мировоззрения и деления людей на группы. Бедные или богатые. Какая разница? Я, почему-то странно, совсем другая — острые клинки, точность, непроницаемость, стойкость, отвага и мужество. Мужество для меня — это не «только у мужчин», а умение несмотря ни на что преодолевать свои страхи и проблемы через трудности жизни. Меня сначала пытались «переучить», но потом поняли — бесполезно. Я упряма, как самый непокорный бык в мире. Меня много раз обсуждали за спиной, не понимали и осуждали — пока я до мозолей тренировалась в поле.

И вот, когда мне стукнуло восемнадцать, меня решили выдать замуж за какого-то богатого молодого человека. При первой встрече он был очень заинтересован во мне, вежлив. Только я сразу почувствовала себя куклой, которую хотят продать. Не могла же я скрывать, что ничего не чувствую к нему и что он мне никаким боком не интересен. Ха-ха… Удалось же мне высказать весь груз души при всех на семейной трапезе, после того как он замахнулся на слугу, пролившего чай. Я не жалела о своих словах, но мои родители были в ярости, а чужие — в недоумении. Возможно, мы слишком разные.

После этого события разгорелся серьёзный скандал. Мне поставили условие: либо я прошу прощения, либо ухожу из дома. Они рассчитывали, что я буду слёзно молить о милости, но в одну роковую ночь я покинула родной кров.

Я бродила по лесам, и моим единственным другом был конь. Его звали Цуи, что означает «сильный». А он и правда был сильным — терпел по несколько дней без воды и еды.

Так мы добрались до столицы.

Служба была нелёгкой: меня не уважали и считали слабой, но только первую неделю. Обычно женщин в самураи не брали, но для меня сделали исключение — потому что я бросила вызов, заявив, что на первом испытании даже не дрогну. Испытание заключалось в том, чтобы подняться на вершину горы с двумя вёдрами, полными воды, и не пролить ни капли. Благодаря силе воли и телу, которое прежде закалял на тренировках мой дядя (единственный, кто в меня верил), я взошла на гору, не пролив ни капли. Самая первая. И единственная. Так я начала служить своей родине.

А после службы вернулась домой со щедрой наградой — и меня наконец приняли обратно. Наконец признали.

На службе я успела завести двоих друзей — Судзуки Харуто и Ёсида Минато. Они вечно спорят, а через несколько минут мирятся — славные ребята. Они единственные, кто воспринимал меня всерьёз на первых порах.

После службы нас отпустили по домам. Харуто и Минато оказались сиротами, а наша дружба стала крепче гранита. В итоге они теперь живут в нашей деревне и работают в поле. Солнце едва вышло из-за горизонта, а я уже чую запах лепёшек с рынка и их ругань в поле. Эх, дорогой дневник, я только начала записывать свою историю для потомков, а меня уже зовёт бабушка Нанами помогать ей на рынке. Мне уже скоро двадцать лет, а для неё мне по-прежнему пятнадцать. Не скучай, бумажный...»

Девушка потянулась и отложила старую, но аккуратную книжку на стол. Посмотрела в зеркало уютной комнатки и вздохнула.

— Ну, с новым днём, последний герой.

Накинув на себя светло-голубое кимоно в цветочек, Сазама Мэй причесала свои длинные, тёмные как смола волосы, убрала их в тугой пучок и закрепила светлой заколкой из янтаря. Сверкнув зеркалу безупречной белоснежной улыбкой, она обула тёмно-синие туфли с жемчужинками и вышла во двор. Там её уже ждала бабушка — Сазама Нанами. На ней было бордовое кимоно, а седые волосы убраны в тугой пучок. Никаких изысков, но одним своим взглядом она могла заставить птицу задуматься о собственном внешнем виде. Слегка наклонив голову, Нанами придирчиво окинула внучку взглядом — и в её глазах мелькнуло удовлетворение.

— Мэй-мэй, больше не смей опаздывать. Это дурной тон и для посторонних, и для близких.

Вздёрнув подбородок, она плавно и неторопливо зашагала в сторону рынка. Мэй едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Бабушка всегда была такой — её не переупрямить. Но девушка знала: та её любит. Как, собственно, и все её близкие. Ничего не оставалось, кроме как идти следом за «великим предком прошлого».

Мура Такамия — «Высокое святилище». Она расположилась близ реки Тоёкава, чьё имя означает «изобилие» и «плодотворные окрестности». Это было правдой: и сама мура, и природа вокруг были восхитительны. Это место, казалось, никогда не знало войны и голода. Самые редкие птицы, растения, живность — всё обитало здесь.

Деревня состояла из одноэтажных, но ухоженных домиков. Сверху она напоминала сказочный треугольник, пронизанный лабиринтами улиц, внутри которого — круг: центральная площадь, а на ней рынок. От площади по прямой шла самая широкая и длинная улица в деревне — Сумиё-но-хиро, улица Веселья, или Радости. Она вела прямо к реке.

Здесь дышалось спокойствием. Здесь была вечная молодость Мэй, её свежий взгляд и тихие мечты. Вернувшись сюда через год, она почувствовала, как душа наконец успокоилась. Велико было её удивление, когда она узнала, что тот господин, за которого её хотели выдать, потерял наследство и в итоге стал пастухом. Но удивило её не это, а то, что при встрече после её службы он поклонился и извинился. Его глаза больше не застилала та юная пелена ярости — в них появился какой-то странный, честный блеск.

Проходя мимо поля, Сазама Мэй заметила вдалеке два знакомых силуэта. Опять они спорят. Вот только их быстро окликнул старый дедушка Рику. Девушка невольно прыснула — её заметили.

— Эй! Мэй-сан, скажи этому негодяю, что я правильно удобряю рис! — уже кричит Харуто.

— Не обращай на него внимания, Мэй-мэй! Приятной прогулки! — затыкает его Минато, с натянутой улыбкой маша рукой.

— А ну работать! — закряхтел пожилой Рику, отвешивая обоим подзатыльники.

Под пристальным взглядом бабушки девушка сделала серьёзное лицо и быстрым шагом поспешила за ней. И вот — первые оживлённые улочки и удушающий аромат цветов и свободы. Некоторые дома обвивали разросшиеся клематисы, будто внутри каждого скрывался источник силы и процветания. Свет лился из каждой щели, нарастал запах еды и свежести после утреннего дождя. И вот круглая главная площадь раскрыла свои объятия.

Множество людей, иностранцев, разноцветные прилавки, путающаяся под ногами детвора. Разве не это зовётся счастьем? Кто мог бы ответить на этот вопрос? У каждого своё счастье. Мэй-мэй нашла его в этих улицах, воздухе и людях.

Она принялась помогать бабушке раскладывать амулеты и украшения, привезённые из разных городов дядей Кенджи, который был самураем. Все эти обереги казались девушке безделушками — она никогда не верила ни в сверхъестественное, ни в божеств. Ей чудилось, будто всё это придуманные сказки из людских страхов. Но амулеты в этот раз и правда были великолепны. Бабушка отлучилась на несколько минут, оставив внучку одну перед наплывом желающих. Жара мучила тело, солнце слепило глаза. Лёгкое раздражение и усталость начали скапливаться внутри.

Когда толпа наконец рассосалась, можно было вздохнуть полной грудью. И вдруг в воздухе закружилось что-то необычное. Аромат, похожий на розы, смешанный с каким-то лесным маслом, укутанный в нежную шаль дыхания религиозных свечей. Мышцы на плечах Мэй напряглись, а в сердце затаилось подозрительное, явно недоброе предчувствие. Кончики пальцев будто наэлектризовались, а на языке появился привкус холодного металла. Ноги приросли к земле, руки стали ватными. Казалось, она превратилась в изваяние — непроницаемое снаружи, но живое внутри.

Перед ней вырос силуэт. Взгляд скользнул по тёмному кимоно, лёгкой шляпе с сеткой, скрывающей лицо. Девушка сразу отметила необычайную бледность и запредельную, почти неземную красоту незнакомца. Пусть верхняя часть лица была невидимой, угадывалась острая, словно очерченная тушью, линия челюсти, а на губах играла хищная усмешка, обнажавшая… клыки? Они не были огромными, лишь слегка выделялись на фоне остальных, идеально ровных, но оттого ещё более пугающих зубов. Ткань его одежд казалась незнакомой этому миру: глубокий тёмный оттенок будто забирал в себя весь солнечный свет, а края с лёгкостью играли с ветром, словно живые. С виду мужчина выглядел неприметным — но идеальные швы алых нитей складывались в непонятные Мэй иероглифы, слишком мелкие и совершенные, чтобы их могла создать обычная швея. На солнце что-то блеснуло. Кольцо? Весьма странное. Сразу видно — не из бедного рода. Но что он делает здесь?

И тут Мэй осознала главное: у него нет тени.

Она бросила быстрый взгляд на оживлённый рынок за его спиной — но там никто даже не обернулся. Мир вокруг них словно замер, звуки исчезли. Её глаза снова метнулись к нему. Как бы Сазама Мэй ни пыталась, она не могла разглядеть его глаза — но упрямо смотрела прямо в скрытое сеткой лицо. Несмотря на то, что перед ней впервые предстало существо из того мира, который она отрицала с детства, девушка взяла себя в руки. Взгляд её стал холодным, с лёгким прищуром.

— Кто вы и что вам нужно, господин? Не притворяйтесь, я поняла: с вами что-то не так. Не будем тратить время на пустой лепет. — Голос её прозвучал ровно, как сталь. Пусть знает, что связался не с той. Мэй будет стоять до конца.

На эту реплику незнакомец пропустил усмешку и, будто наслаждаясь моментом, медленно облизнул верхнюю губу, чуть наклоняя голову набок. Движение было плавным, кошачьим, полным скрытой угрозы и какого-то извращённого восхищения.

— А ты не из робких, лучик. — Он подался вперёд, сократив расстояние до опасного минимума. Сетка шляпы колыхнулась, и Мэй наконец увидела его глаза: насыщенно-алые, с тонким чёрным, будто кошачьим зрачком. Эти два сияющих кровавых круга смотрели прямо в душу — оценивая, что-то измеряя, проникая под кожу. По улыбке хозяина можно было понять: он ожидал иной реакции, но в итоге остался доволен. — Я бы хотел приобрести у тебя одну вещь.

— Какую вещь? — недоверчиво нахмурилась Сазама. Незнакомец не внушал ни капли доверия, но интерес перед неизведанным настойчиво тянул её вперёд.

Мир вокруг внезапно погрузился в кромешную тьму. Чужестранец схватил её за руку — его хватка была подобна раскалённому железу — и резко дёрнул на себя. Этот мужчина оказался нечеловечески силён, если смог так легко, словно пушинку, притянуть к себе опытного воина.

Между их лицами осталось не больше двух сантиметров. Ошеломлённые ореховые глаза Мэй встретились с кровавыми — и время остановилось. Она слышала стук собственного сердца, ритмично бьющегося в клетке из кожи и рёбер. Его лицо вблизи было несказанно красиво и одновременно источало ауру такой запредельной опасности, что на мгновение она перестала дышать. От него пахло жасмином, тлением и чем-то пряным, как нагретая на солнце корица, — этот запах проникал в лёгкие, туманил рассудок. Он наклонился к самому её уху, почти касаясь губами, и прошептал так, что по телу Мэй пробежала дрожь, обжигающая, словно капли горячего воска:

— Твою душу.

Глаза её расширились. Она попыталась оттолкнуть его, но тело предательски окаменело, будто скованное незримыми путами. Всё это пронеслось в одно мгновение: незнакомец, словно хищник, ловко подхватил её за подбородок, приподнимая лицо, — и их губы соприкоснулись.

Это не было поцелуем. Вернее, не только им. В тот же миг в лёгкие девушки хлынул чёрный, как обсидиан, дым — жаркий и одновременно ледяной, он заполнял её изнутри, разливаясь по венам тёмным пламенем. Мэй чувствовала, как чужая сила проникает в каждую клеточку тела, как его вкус — пепел и сладкий яд — смешивается с её собственным дыханием. Мир вокруг начал таять, краски поблёкли, звуки исчезли. Последнее, что она увидела, — его глаза. Они наполнялись кровавым свечением, торжествующим и ненасытным, а его губы всё ещё были прижаты к её губам, не отпуская, не давая сделать вдох.

И тьма поглотила всё.

Мура — это базовая самоуправляющаяся административная единица в сельской Японии эпохи Эдо (периода правления сёгунов Токугава, 1603–1868 годы). Такие деревни представляли собой аграрные сообщества, где проживало около 90% населения страны.