Глава 3: Глава 2. «Двойное событие»

Вторник начался с дождя.

Ио проснулся от звука капель, барабанящих по подоконнику, и сразу понял, что день будет плохим. Не потому, что дождь — дождь он любил. А потому, что, открыв глаза, он первым делом посмотрел на стену, и трещина была на месте. Та самая, вертикальная, от плинтуса к потолку, — исчезнувшая два дня назад, а теперь вернувшаяся, как будто никуда и не пропадала.

Он лежал и смотрел на неё, и внутри росло странное чувство — не страх даже, а какая-то обречённость. Реальность больше не притворялась стабильной. Она менялась у него на глазах, не дожидаясь, пока он отвернётся или заснёт. Трещина была здесь, потом её не было, теперь она снова здесь. Возможно, завтра исчезнет опять. Возможно, вместе с чем-то ещё.

Будильник показывал семь пятнадцать. Обычное время. Обычная комната. Обычный дождь за окном. Ио заставил себя встать, умылся, оделся. На кухне мама пила кофе и читала что-то в телефоне. Он сел напротив, взял бутерброд, откусил — и вдруг поймал себя на мысли, что проверяет её. Он смотрел на маму и пытался понять, та ли это женщина, которая растила его семнадцать лет, или какая-то другая версия, вписанная в реальность вчера или позавчера. Лицо было тем же. Голос был тем же. Но откуда-то из глубины поднимался иррациональный вопрос: а помнит ли она, как он болел? Или в её версии он действительно ходил в школу? Он не спросил. Не решился. Просто доел бутерброд, поцеловал её в щёку и вышел.

Дождь усилился. Ио стоял на остановке под козырьком и смотрел, как потоки воды заливают дорогу. Автобус опаздывал. Рядом топтались несколько человек — незнакомые взрослые с зонтами, пара младшеклассников, какая-то женщина с собакой. Он скользнул по ним взглядом и вдруг замер. Женщина с собакой. Маленькая, лохматая, серая собака. Он видел эту женщину вчера. И позавчера. И неделю назад. Она всегда стояла на этой остановке, всегда с этой собакой, всегда в одно и то же время. Но сегодня на собаке был красный ошейник. А вчера — он готов был поклясться — ошейник был синим. Ио прищурился, вглядываясь. Может, ему кажется? Может, у собаки два ошейника, и хозяйка просто меняет их время от времени? Но что-то внутри него, какое-то новое, обострившееся за последние дни чутьё, говорило: нет. Ошейник изменился, потому что реальность пересобралась в какой-то мелочи, которую никто, кроме него, не заметит. Он отвёл взгляд и больше не смотрел на собаку.

В школе пахло сыростью. Коридоры были полупустыми — многие, видимо, опаздывали из-за дождя. Ио поднялся на третий этаж, вошёл в класс и сел на своё место. Он почти ожидал, что сегодня парта будет другой, или стул будет другим, или окно окажется не на той стене, — но всё было на своих местах. Пока. Он достал тетрадь, в которой вчера сделал запись про Рину, и машинально пролистал. Запись была на месте. Почерк был его. Слова не изменились. Он выдохнул.

Класс заполнялся. Линч пришёл мокрый, отряхнулся, как собака, и швырнул рюкзак на стул. Рина сидела на своей третьей парте у окна и что-то рисовала в тетради. Ио посмотрел на неё — и вдруг поймал себя на том, что она кажется ему знакомой. Не новой, не чужой, а именно знакомой, будто он видел её много раз. Это было неправильно. Ещё вчера он не помнил её вообще. Сегодня — помнил. Смутно, без деталей, но помнил. Реальность корректировала его память, подгоняла под общую версию, и он чувствовал это как физическое давление где-то в затылке.

— Ты вчера спрашивал про Рину, — сказал Линч, плюхнувшись рядом. — Я тут подумал, может, ты и правда не помнишь? Ты вообще в последнее время странный. Может, сходишь к врачу?

— Может, и схожу, — сказал Ио. — А ты помнишь, когда она пришла? Ты вчера сказал — с первого сентября.

Линч нахмурился, вспоминая.

— Ну да, — сказал он. — То есть нет. Подожди. Она же перевелась после первой недели? Или в середине сентября? Не помню. Какая разница?

— Никакой, — сказал Ио. — Просто спросил.

Он отвернулся к окну. Линч не помнил. Его версия изменилась за одну ночь. Вчера он был уверен, что Рина пришла первого сентября. Сегодня — уже сомневался. Завтра, возможно, вообще не вспомнит, что она когда-то была новенькой. Система работала. Реальность зачищала нестыковки, как операционная система зачищает временные файлы.

Урок начался. Грета Павловна вошла в класс, и Ио сразу заметил, что с ней что-то не так. Она была той же — высокая, худая, с острыми чертами лица, — но двигалась иначе. Медленнее. Как будто каждое действие требовало усилий. Она положила журнал на стол и обвела класс взглядом. Её глаза задержались на Ио на секунду дольше, чем нужно. Он это заметил. Она — тоже заметила, что он заметил, и быстро отвела взгляд.

— Сегодня мы начнём новую тему, — сказала она. — Но сначала — проверочная работа по прошлому материалу. Доставайте листы.

Класс загудел недовольно. Кто-то застонал, кто-то начал лихорадочно листать учебник. Ио полез в рюкзак за тетрадью и вдруг замер. Он не помнил, чтобы они проходили материал, по которому можно написать проверочную. Он помнил последний урок истории — но не этот. Он помнил, как сидел дома с температурой. Он помнил, как Линч утверждал, что он был в школе. Но самого урока он не помнил. Вообще. Как будто в его памяти был пробел — ровно на том месте, где должен был находиться материал для проверочной.

Грета Павловна раздала листы. Ио взял свой и посмотрел на вопросы. Они были ему незнакомы. Не «плохо помню», не «надо подумать» — а полностью, абсолютно незнакомы. Как будто он попал на урок по предмету, который никогда не изучал. Он поднял голову. Остальные писали. Линч строчил быстро и уверенно. Рина грызла ручку, но тоже писала. Все знали, что делать. Кроме него.

Он попытался прочитать вопросы ещё раз. Буквы складывались в слова, слова — в предложения, но смысл ускользал. Даты, имена, события — всё это существовало в какой-то другой версии реальности, в которой он сидел на том уроке, слушал объяснение и записывал конспект. Но в его реальности этого не было. И теперь он сидел перед чистым листом и понимал: написать ничего не сможет.

— У вас пятнадцать минут, — сказала Грета Павловна и села за стол.

Ио посмотрел на неё. Она смотрела на него. Прямо, не отводя глаз. И в этом взгляде было что-то странное — не враждебное, не сочувствующее, а скорее оценивающее. Как будто она знала, что он не может ответить. Знала — и ждала, что он будет делать.

Он опустил глаза к листу. Написал своё имя. Поставил дату. И замер. В голове было пусто. Он просидел так минуту, две, три. Краем глаза он видел, как Линч дописывает последний вопрос, как Рина переворачивает лист, как остальные сдают работы одна за другой. А он всё сидел и смотрел на пустые строчки.

За минуту до звонка он сдал лист — почти пустой, только имя и дата. Грета Павловна взяла его, мельком глянула и положила в стопку к остальным. Ничего не сказала. Никакого удивления, никакого замечания. Как будто так и должно было быть. И от этого молчания Ио стало по-настоящему страшно. Если бы она возмутилась, если бы спросила, в чём дело, — это было бы нормально. Но она просто приняла пустой лист. Словно знала, что он не может ответить. Словно это было ожидаемо.

Прозвенел звонок. Ио вышел в коридор и прислонился к подоконнику. Дождь продолжался. Струи стекали по стеклу, искажая вид улицы, и мир за окном выглядел размытым, ненастоящим, как плохо проявленная фотография.

— Ты как? — спросил Линч, подходя. — Я видел, ты почти ничего не написал.

— Не готовился, — сказал Ио.

— Да ладно, ты же всегда готовишься. Ты вообще-то лучший по истории. Грета Павловна тебя вечно в пример ставит. Что случилось?

Ио повернулся к нему. Внутри что-то оборвалось.

— Ты сказал — лучший по истории?

— Ну да. У тебя всегда пятёрки. Ты на прошлой неделе ещё дополнительный доклад делал, помнишь? Про какую-то там династию. Она тебя хвалила при всём классе.

Ио молчал. Он не помнил. Не помнил никакого доклада. Никаких пятёрок. Никакой похвалы. Он вообще не знал, что он лучший по истории. Он всегда считал, что у него тройка, может, четвёрка, но не пятёрка. Он не делал дополнительных докладов. Или делал? В какой-то другой версии? В чьей-то чужой памяти?

— Я, наверное, просто не выспался, — сказал он. — Всё нормально.

Линч похлопал его по плечу и ушёл. Ио остался стоять у окна. Он чувствовал, как реальность уходит из-под ног — не в метафорическом смысле, а почти физически. Он держался за подоконник, и это было единственное, что оставалось твёрдым и настоящим.

На следующей перемене он пошёл искать Эша. Это было непросто — Эш не появлялся в общих коридорах, не сидел в столовой, не выходил на улицу. Ио обошёл три этажа, заглянул в библиотеку, в спортзал, даже в раздевалку. Наконец он нашёл его на лестнице между вторым и третьим этажами — в закутке, где обычно курили старшеклассники. Эш сидел на подоконнике, прижавшись спиной к холодному стеклу, и смотрел в одну точку.

— У меня сегодня проверочная была, — сказал Ио, садясь рядом. — По истории. Я ничего не смог написать. Вообще ничего.

Эш кивнул.

— Это потому, что ты пропустил тот урок. В твоей версии ты болел, помнишь? А проверочная — по материалу, который давали в тот день. Ты его не знаешь. И не узнаешь. Потому что реальность уже зафиксировала: ты был в школе. Все, кроме тебя, это помнят. А ты — нет. И система не будет для тебя одного переделывать учебный план.

— Но это же несправедливо, — сказал Ио. — Я не виноват, что помню другое.

Эш усмехнулся.

— Справедливость? Системе плевать на справедливость. Она выбирает удобную версию. Ту, которая требует меньше всего переделок. Ты — переделка. Я — переделка. Нома — переделка. Нас меньшинство. Нас можно игнорировать.

Он помолчал и добавил:

— Кориан сегодня уже зафиксировал первую официальную версию. Я слышал в учительской. Он сказал Грете Павловне, что ты переутомился. Что у тебя, возможно, нервное истощение. Что надо сообщить родителям. Они уже ищут причину, понимаешь? Не в реальности — в тебе. Ты — проблема. Так им удобнее.

Ио сжал кулаки. Ему хотелось кричать, спорить, доказывать, — но кому? Линчу, который менял воспоминания каждый день? Кориану, который считал его больным? Номе, которая говорила загадками и прятала старые журналы? Всё это было бессмысленно. Единственный человек, который понимал, сидел рядом на подоконнике и выглядел при этом так, будто уже проиграл.

— Что теперь? — спросил Ио.

— Ничего. Живи. Ходи на уроки. Делай вид, что всё нормально. Если тебя заметят — то есть если система поймёт, что ты слишком сильно выпадаешь, — она тебя сотрёт. Не убьёт, не выгонит, а просто перестанет учитывать. Ты станешь ошибкой, которую удобнее игнорировать, чем исправлять.

— И что тогда?

— Тогда ты исчезнешь. Не физически. Просто перестанешь быть частью общей картины. Ты ещё будешь здесь, но никто не будет тебя видеть. Никто не будет помнить. Ты станешь версией, которую не выбрали.

Дождь за окном усилился. Струи хлестали по стеклу, и звук был таким громким, что почти заглушал слова. Ио сидел и смотрел в одну точку. Ему было холодно — от окна тянуло сыростью, — но он почти не чувствовал этого. Он думал о том, что сказал Эш. «Версия, которую не выбрали». Это звучало как приговор. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и растерянности, начинало расти другое чувство. Упрямство. Злость. Нежелание исчезать.

— Я не хочу, чтобы меня стирали, — сказал он тихо. — Я есть. Я существую. Это факт.

— Факты — это то, о чём договорились, — ответил Эш. — А реальность договаривается без тебя.

Весь оставшийся день Ио провёл как в тумане. Он ходил на уроки, отвечал, когда спрашивали, записывал что-то в тетради, но всё это происходило будто не с ним. Он наблюдал за собой со стороны и удивлялся, как легко тело выполняет привычные действия, пока сознание занято совсем другим. Он смотрел на одноклассников и пытался угадать, кто из них настоящий, а кто — вставка, добавленная в последней сборке реальности. Он смотрел на учителей и гадал, кто из них знает. Может быть, все знают. Может быть, никто. Может быть, знать здесь вообще нечего — просто есть система, которая работает, и люди, которые не задают вопросов, и те, кто задаёт, но исчезает раньше, чем успевает получить ответ.

После уроков он спустился в вестибюль. Нома сидела на своём месте и вязала — впервые за всё время он увидел её с вязанием. Спицы мерно постукивали, петли ложились ровно, и в этом было что-то успокаивающее. Ио подошёл к ней.

— Можно спросить? — сказал он.

Нома подняла глаза. Сегодня она выглядела старше обычного. Или это просто свет так падал.

— Ты уже спрашиваешь, — сказала она.

— Как вы это делаете? Как вы живёте, зная, что мир меняется, и никто этого не замечает?

Она отложила вязание.

— Я не живу, — сказала она. — Я держу. Я — как якорь. Пока я здесь, школа не разъедется по швам. Но я не могу держать всё. Только главное. Только то, что ещё можно удержать.

— А я? — спросил Ио. — Меня можно удержать?

Нома долго смотрела на него. Потом покачала головой.

— Ты сам себя держи, — сказала она. — У меня на тебя сил не хватит. Ты слишком сильно не совпадаешь.

Она взяла спицы и снова застучала петлями. Разговор был окончен.

Ио вышел из школы. Дождь прекратился. На асфальте блестели лужи, и небо на западе начало светлеть, обещая завтрашнее солнце. Он стоял на крыльце и смотрел, как расходятся ученики. Каждый — в свою реальность. Или в одну общую. Или ни в какую.

Вечером он сел за стол и открыл тетрадь. Записал: «Проверочная по истории. Не помню материал. Линч говорит, что я лучший ученик. Не помню этого. Нома говорит, что я слишком сильно не совпадаю. Эш говорит, что система сотрёт меня. Я этого не хочу». Он поставил точку и закрыл тетрадь. Потом открыл снова и дописал внизу, корявым, сбитым почерком: «Я есть. Я существую. Это факт».

За окном зажглись фонари. Где-то далеко лаяла собака — возможно, та самая, с изменившимся ошейником. Ио лёг в постель, закрыл глаза и долго лежал без сна, слушая, как дом дышит ночной тишиной. Он повторял про себя эти слова — «я есть, я существую» — как молитву, как заклинание, как последнюю защиту от реальности, которая с каждым днём всё меньше хотела его признавать.

Завтра будет третий день. Завтра что-то случится. Он чувствовал это — как чувствуют приближение грозы по тяжести воздуха и запаху озона. Что-то надвигалось. Что-то, что нельзя будет списать на усталость, на плохую память, на ошибку восприятия.

Так оно и вышло.