Глава 2: Глава 1. Судовой журнал третьего помощника.

Йокогама, порт. Ночь отплытия. 1899 год. 02:53.

Свистки боцмана резали густой, пахнущий углём, ворванью и гниющей рыбой воздух Йокогамы. Позади оставались трущобы — каменный лабиринт отчаяния, где крысы достигали размеров бродячих котов, а смерть была таким же привычным элементом пейзажа, как туман над заливом. Впереди ждал идеально выстроенный рангоут клипера «Йокогама-мару», свод уставов Торгового флота Компании и стопка безупречно подделанных документов.

«Посмотри наверх — там ярко мерцают далёкие звёзды. Посмотри вперёд — там твоё будущее, твои надежды и мечты. Не смотри назад — там твоё прошлое, от которого ты так отчаянно бежишь».
От автора.

Флешбэк. Трущобы Йокогамы. Семь лет назад.

Запах йодистой соли нестерпимо смешивался с вонью нечистот в доках Осаки.

Именно здесь Рюноскэ Акутагава постиг две фундаментальные истины этого мира: искусство молчаливого голода и химически чистую ненависть к грязи.

Грязь въелась под его ногти, забилась в поры кожи, пропитала солому, на которой он спал. Его сестра Гин умерла от чахотки прямо здесь, на прогнивших досках причала, хрипя кровью в сложенные ладони брата. В ту ночь пепел её лёгких осел на его душе, превратившись в холодный мрамор. Он поклялся вытащить своё имя из этой тины любой ценой.

Он подделал документы о дворянском происхождении так искусно, что со временем сам поверил в их подлинность.

Украденные навигационные карты стали его библией, а этикет офицера торгового флота был освоен им лучше, чем многими потомственными аристократами.

Прошлое — это якорь. Чтобы плыть вперёд, его нужно обрубить.

Клипер «Йокогама-мару». Южно-Китайское море. 03:45.

Деревянный исполин режет тёмную лазурь волн. Третий помощник капитана Акутагава безупречен.

Его белый мундир всегда выглажен до бритвенных стрелок, записи в судовом журнале каллиграфически точны, а тяжёлый латунный секстант в его руках кажется естественным продолжением костей. Матросы сторонятся его ледяного взгляда и той мёртвой тишины, которая следует за ним по палубе, словно шлейф погребального савана.

Акутагава стоял у правого борта.

Чёрные глаза, напоминающие два осколка обсидиана, смотрели вдаль: на тяжёлое небо, полную мертвенно-бледную луну, разлитую по чёрной воде жидким серебром. На горизонте сгущались свинцовые тучи.

Начиналась буря — короткая, злая, бьющая хлыстами дождя по тугим парусам. Она стихла так же внезапно, оставив после себя лишь тяжёлое, звенящее напряжение в воздухе. Предвестник беды редко стучится дважды.

С первыми лучами болезненного рассвета, прорвавшими клочья тумана, вывалилось низкое хищное судно под чёрным флагом.

Это были не просто пираты, кормящиеся с трюмов; это были контрабандисты-головорезы, чья жестокость граничила с коммерческим расчётом.

Бой на «Йокогама-мару» был коротким и жестоким, лишённым всякого благородства абордажной романтики.

Движения самого Акутагавы оставались расчётливыми даже когда клинок просвистел в дюйме от его виска.

Он не испытывал страха — лишь острое, почти физическое отвращение к хаосу и нарушению протокола. Согласно пункту 341 Устава (Бой при абордаже), старший помощник обязан организовать оборону коридора, ведущего к крюйт-камере.

Капитан был убит гарпуном ещё у штурвала. Офицеры обезглавлены в первые минуты. Акутагаву сбили с ног ударом приклада, связали руки за спиной грубой пенькой и втолкнули в его собственную каюту.

Флешбэк. Трущобы Йокогамы. 11 лет назад.

Маленький Рюноскэ сидит в тени рыбной сушильни. Воздух пропитан аммиаком и солью. В руках у него ржавый гвоздь. Напротив — трое мальчишек постарше, сыновья грузчиков. Они загнали его в угол между бочками.

— Откуда у тебя такие белые руки, аристократик? — скалится вожак, демонстрируя зияющую пустоту на месте передних зубов.

Первый удар тяжёлым ботинком приходится точно в солнечное сплетение.

Воздух выбивает из лёгких с сухим щелчком.

Но Рюноскэ не кричит.

Он знает: крик — это слабость, а слабость убивает быстрее утопления.

Он просто смотрит на них пустыми, выжженными глазами, пока они не уходят, смачно плюнув ему на единственную куртку.

Слюна медленно стекает по дешёвому сукну.

Время проходит, но ощущение собственного мяса, превращающегося в отбивную, остаётся навсегда.

Настоящее время. Каюта Третьего помощника. Рассвет.

В нос ударил запах дорогого турецкого табака, корицы и оружейного пороха.

За его рабочим столом сидел человек лет двадцати двух. На нём был жилет из акульей кожи, испачканный чужой, уже темнеющей кровью. Он лениво крутил на указательном пальце массивный перстень-печатку. До боли знакомый перстень. Перстень капитана «Йокогама-мару».

Человек, который, по-видимому, командовал этими пиратами, был невысок, но широк в кости, двигаясь с грацией сжатой пружины.

Волосы цвета осеннего пожара падали на плечи взлохмаченными прядями, перехваченные на лбу простой чёрной повязкой. В одном ухе поблёскивала серьга — капля изумруда в дешёвом серебре.

— Твоя работа безупречна, офицер, — усмехнулся рыжий, небрежно указывая длинным пальцем на идеально ровные строчки открытого судового журнала, лежащего под лампой. — Жаль только, она больше не твоя. Имя-то чужое вписал, щёголь. Чернила ещё не высохли.

— Кто вы такой? Какого дьявола в моей каюте разгуливает субъект, которого, похоже, само море отказалось топить и выплюнуло на берег от омерзения? — голос Рюноскэ звучал чётко и холодно, скрывая дрожь пальцев и инстинктивное желание вжаться спиной в переборку.

— Кто я? Перед тобой капитан пиратского судна «Горящая Саламандра». Контрабандист и легенда этих морей! Чуя Накахара! Ты стеклянная кукла портовой компании!

Акутагава мысленно выдохнул. Точно слышал... Рыжий пират, которого море не берёт. Матросы байки рассказывали. Ну и попал я.

Чуя швырнул на стол паспорт Акутагавы. Фальшивка начала дымиться от спички, которую держал пират. Затем он достал из внутреннего кармана сюртука старую, потрёпанную фотографию девочки-подростка.

— Что это? — голос Акутагавы впервые дал трещину.

— Твоё настоящее прошлое, — пожал плечами Чуя. — Фотография сестры. Ты думал, прошлое можно сжечь?

Чуя бросил фото в пламя свечи. Бумага скрутилась, лицо Гин почернело и рассыпалось пеплом прямо на полированную столешницу.

— Ну что, облажался, собачка компании.

— Я не облажался. По правилам Компании офицеру нужно защищать золото и товар ценой жизни. Я жив. Груз цел.

Чуя драматично вздохнул.

— Ой-ой-ой. Не нужно мне твоё золото или твой вонючий шёлк. Какой ты скучный. Я предлагаю сделку. Проведёшь мой корабль через Дьявольский пролив. Там рифы, которые знает только лоцман-призрак. Откажешься — пойдёшь кормить рыб вместе со своей честью.

Акутагава смотрел на горящий пепел.

Его прошлая жизнь уничтожена.

Выбор сделан за него.

— Выбирай нас, — сказал Чуя, когда молчание затянулось. — Потому что ты уже выбрал.

Чуя достал пистолет. Не направил на Акутагаву. Прицелился в корабельный хронометр из тяжёлого красного дерева, стоящий на секретере. Щелк. Сухой звук взводимого курка.

Звук выстрела в замкнутом пространстве оглушил. Хруст стекла и пружин свёл с ума. Время остановилось. Механический пульс корабля умер.

Конфликт внутри Акутагавы достиг точки кипения. Но пунктов Устава для ситуации «пират уничтожил время» не существовало.

— Теперь твоя очередь, — сказал Чуя. Он взял со стола судовой журнал. Толстая кожаная книга, куда Акутагава каллиграфическим почерком заносил каждый узел скорости, каждую смену ветра. Его жизнь. Его доказательство существования.

— Не смей...

Впервые в его голосе слышался не приказ, а паника.

Чуя щелкнул огнивом. Щелк-щелк... Щелк. Огонь лизнул край плотных страниц. Запах горелой бумаги, клея и чернил заполнил каюту. Для Акутагавы этот запах был хуже запаха крови, хуже пороха. Хуже гниющей плоти трущоб Йокогамы, которые он десять лет выжигал из себя кислотой морской соли и щелочью хозяйственного мыла.

Пепел осел на ковёр. Судового журнала больше нет. По пункту 102 Устава утрата журнала приравнивается к гибели судна. Он не погиб. Его стерли.

— Теперь ты никто, — мурлыкнул рыжий дьявол, вертя в пальцах дымящийся пистолет. — Просто мясо с полезными знаниями. Выбирай.

Акутагава медленно перевёл взгляд с пепла на дуло. Его разум, лишённый смазки приказа, заскрипел. Выходов по пунктам нет.

— Пролив Дьявола? — голос прозвучал глухо, механически, как сломанная шарманка. — Это самоубийство. Для вашего корыта тоже.

Чуя усмехнулся, обнажив острые зубы. Он подошёл ближе, ступая босиком по персидскому ковру — неслыханное кощунство. Он протянул руку и дёрнул золотую застёжку воротника Акутагавы.

Щелк.

— Расстегнись. У тебя шея белая, как брюхо дохлой рыбы. Солнце вообще видел?

Рука Акутагавы дёрнулась к кортику на поясе. Пустота. Кортик уже лежал на ладони Чуии. Пират лениво чертил кончиком лезвия узоры на столешнице.

— Не надо портить мою собственность, — прошептал он. — Я ненавижу испорченные вещи.

Толчок открытой ладонью в грудь.

Несильный, но Акутагава, ослабевший от адреналина, рухнул на пол, ударившись копчиком.

Мундир разошёлся на груди. Белая сорочка сбилась, обнажив тонкую ключицу.

Переход между судами происходил по шаткому трапу.

Волны били в борта. Акутагаву провели мимо палубы своего бывшего судна — она была запачкана кровью и несбывшимися мечтами.

Команда Чуи — размалёванные татуировками головорезы с кольцами в ушах — ржала, глядя на бледного офицера.

Один из пиратов надел Акутагаве на шею грубую пеньковую верёвку.

— Чтобы не потерялся, — ухмыльнулся Чуя, идя впереди и жонглируя кортиком старпома. — У нас тут много открытых люков. Оступишься — твои проблемы. Устав Компании здесь не действует. Действует закон гравитации.

Акутагаву втолкнули в крошечную каморку, бывшую когда-то кладовой для карт. Внутри стоял запах плесени и дёгтя. Никакой кровати. Только ворох грязных, влажных парусов в углу. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

Тьма давила своей тяжестью. Акутагава ощупал шею: верёвка натерла кожу до саднящей боли. Он попытался ослабить ворот мундира, но пальцы не слушались. Идеальный контроль дал трещину.

Внезапно сверху раздался клекот.
Огромный альбатрос с перебитым крылом рухнул прямо ему на плечи, пачкая белую сорочку свежей кровью. Птица вцепилась когтями в ткань, дрожа от болевого шока.

Дверь открылась. На пороге стоял Чуя, потревоженный шумом в комнате пленника, жонглируя кортиком Акутагавы.

— Смотри-ка, у тебя завёлся паразит. Вылечи его. Если подохнет — скормлю команде за ужином. Вместе с тобой.

На кораблях были свои приметы которые были как правила безопасности. Один из них убить птицу особенно альбатроса на суде или она умрёт на твоём суде значит корабль погиб.

Акутагава сидел на полу над ведром солёной воды.

Очищать гнойное крыло птицы собственными руками (сняв белые перчатки) было пыткой грязнее трущоб.

Но он делал это методично, вспоминая пункт 512 Устава («Оказание первой помощи инвентарю»). Когда он прижимал тампон к воспалённой ране, ​Дазай больно клевал его в палец. Акутагава лишь шипел сквозь зубы, продолжая работу.

Чуя назвал альбатроса Дазаем. Но не сказал не почему и не зачем.

Флешбэк: Йокогама, приют

Запах карболки. Настоятельница бьёт линейкой по костяшкам маленького Рюноскэ.

— Ты опять дрался? Твоя спина... Посмотри на эти ожоги! Кто возьмёт в ученики демона из преисподней? Смирись и мой полы, твоё место в грязи!

Возврат в настоящее: Солёная вода щиплет раны. Акутагава смотрит на свои руки, покрытые птичьей кровью и дёгтем. Впервые они выглядят уместно.