Глава 8: По ту сторону твоей защиты

Дождь шел уже третий час.

Он не был похож на земной дождь — тяжелый, холодный, сбивающий с ног. Здесь, в Магическом Измерении, капли светились. Каждая, падая с неба, оставляла за собой серебряный след, и воздух наполнялся запахом озона и чего-то далекого, почти забытого — как воспоминание о море, которое никто из них никогда не видел в этом мире.

Стелла стояла на тренировочной площадке Алфеи одна.

Крылья были распахнуты, и дождь бил по ним, скатываясь по золотистым прожилкам, как слезы по стеклу. Она не чувствовала холода, магия согревала изнутри, пульсировала в такт сердцу, дышала вместе с ней. Но звук внутри сегодня был неспокойным. Слишком громким. Слишком рваным. Как будто что-то внутри неё готовилось вырваться наружу, и она не знала, сможет ли удержать.

— Ты здесь, — голос Хенджина прозвучал из-за спины, и Стелла не удивилась. Она всегда знала, когда Хенджин рядом — звук менял частоту, становился глубже, ровнее, как будто настраивался на чужое дыхание.

— Не могу уснуть, — ответила Стелла, не оборачиваясь. — Звук слишком громкий. Как будто он хочет выплеснуться, а я не даю.

— Не надо не давать, — Хенджин подошел ближе, остановился в шаге от неё. — Ты всегда сдерживаешься. Даже когда не нужно.

— Если я перестану сдерживаться, я могу разрушить что-нибудь. Или кого-нибудь.

— Поэтому я здесь, — Хенджин взял её за руку. Пальцы были холодными — он шел под дождем без плаща, черная форма промокла насквозь, волосы прилипли к лицу, но глаза горели. — Я помогу тебе контролировать.

— Ты и так помогаешь, — Стелла наконец повернулась к нему. Дождь стекал по её лицу, по шее, по раскрытым крыльям, и в серебряном свете капель она казалась нереальной — как видение, как иллюзия, которую Хенджин сам создал.

— Не так, — Хенджин покачал головой. — Я помогаю тебе издалека. Наблюдаю, подсказываю, но не вмешиваюсь. А нужно иначе.

— Как?

Хенджин не ответил. Он зашел за спину Стеллы, и она почувствовала его дыхание на своей шее. Теплое, несмотря на холодный дождь.

— Твой звук, — сказал Хенджин, — это не просто сила. Это часть тебя. Он реагирует на твои эмоции, на твое состояние, на твои страхи. Если ты боишься его выпустить, он становится разрушительным. Если ты принимаешь его, он становится точным.

— Я знаю теорию, — голос Стеллы дрогнул. — У меня не получается на практике.

— Потому что ты пытаешься контролировать его в одиночку, — Хенджин положил руки на плечи Стеллы. — А я говорил тебе в первый день в башне: ты не одна.

Он провел ладонями вниз по её рукам, останавливаясь на запястьях. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости не сильно, но уверенно.

— Позволь мне войти, — сказал Хенджин. — В твой звук. Я не буду его искажать. Я просто помогу ему течь правильно.

Стелла закрыла глаза. Дождь бил по лицу, по векам, по губам. Звук внутри пульсировал, как второй пульс, и когда пальцы Хенджина сжали её запястья, этот пульс изменился. Стал тише. Глубже. Спокойнее.

— Делай, — прошептала Стелла.

Хенджин шагнул еще ближе; теперь его грудь касалась спины Стеллы, его дыхание смешивалось с её дыханием, его магия тянулась к её магии.

— Подними руки, — сказал он.

Стелла подняла. Хенджин обхватил её ладони своими, переплетая пальцы, и Стелла почувствовала, как тепло разливается от этих точек соприкосновения по всему телу.

— Теперь выпусти звук, — Хенджин говорил тихо, почти шепотом. — Не широкой волной. Сконцентрируй его здесь, между нашими ладонями. Представь, что это не оружие. Представь, что это… свет. Который ты даришь. Мне, ну или кому-то другому.

— Я не умею дарить, — выдохнула Стелла. — Я умею только разрушать.

— Ты умеешь любить, — ответил Хенджин, и в его голосе не было ни тени усмешки. — Я видел. Как ты смотришь на Чонина, когда он болен. Как ты помогаешь Сынмину с его иллюзиями. Как ты смеешься с Музой, когда та в ударе. Ты умеешь любить, Стелла. Просто не замечаешь этого.

Стелла сглотнула. В горле стоял ком, и звук внутри запел. Не разрушительно, а чисто, высоко, как струна, на которой только что сыграли.

— Я попробую, — сказала она.

Звук вырвался из её ладоней не взрывом, не волной, а лучом, тонким и ярким, как солнечный зайчик. Он ударил в тренировочный манекен в двадцати метрах от них, и манекен не разлетелся на куски — он просто замер, пронзенный золотым светом, который держался несколько секунд и растаял, оставив на груди манекена маленькую, аккуратную вмятину.

— Видишь? — Хенджин не убрал руки. — Ты можешь быть точной.

— Ты помог, — Стелла открыла глаза. Дождь все еще шел, но она перестала замечать холод. Все, что она чувствовала — это тепло ладоней Хенджина, обхвативших её руки, и звук внутри, который наконец успокоился.

— Я всегда буду помогать, — пообещал Хенджин. — Но помнить о том, что ты можешь сама, тоже придется.

— Ты никогда не даешь мне расслабиться.

— Расслабляться будешь, когда мы победим всех чертей. А пока — тренировки.

Стелла усмехнулась, и в усмешке этой не было горечи. Она повернула голову, и их лица оказались так близко, что она видела каждую каплю дождя на ресницах Хенджина.

— А если мы никогда не победим всех чертей? — спросила она.

— Тогда будем тренироваться вечно, — ответил Хенджин. — Я не против делать это с тобой.

Он отпустил руки Стеллы, но не отошел. Дождь лил, серебряный свет заливал площадку, и они стояли под ним, двое, которые две недели назад были чужими, а теперь не могли дышать друг без друга.

***

Три дня спустя.

Чонин сидел на подоконнике в комнате Сынмина и смотрел, как тот создает иллюзию. Бабочка золотистая, с переливающимися крыльями порхала по комнате, оставляя за собой шлейф из света.

— Ты стал лучше, — сказал Чонин.

— Я стал терпеливее, — поправил Сынмин, не отрывая взгляда от бабочки. — Это не одно и то же.

— Для иллюзий терпение важнее таланта.

— Может быть, — Сынмин щелкнул пальцами, и бабочка рассыпалась в тысячу искр. — Твоя гортензия сегодня тихая. Она заболела?

— Она не разговаривает с тех пор, как я не дал ей полить соседний цветок. Обиделась.

— Цветок обиделся на тебя?

— Она сказала, что я не уважаю её потребности, — Чонин вздохнул. — И что мне нужно учиться слушать, прежде чем отказывать.

Сынмин усмехнулся и сел рядом на подоконник. За окном сад Алфеи купался в золотистом свете — две луны уже взошли, и их отражения дрожали в пруду, где плавали светящиеся рыбы.

— Странная у вас связь, — сказал Сынмин. — Ты и она.

— Она часть меня, — Чонин коснулся своего плеча, где обычно сидела гортензия. — Или я — часть её. Я не знаю. Но когда она рядом, я чувствую себя… цельным.

— А когда нет?

— Как будто чего-то не хватает, — Чонин помолчал. — Как будто я не полностью здесь.

Сынмин смотрел на него долгим взглядом. В полумраке комнаты его лицо казалось мягче, чем обычно. Будто не идеальная маска, а просто лицо парня, которому не нужно ничего доказывать.

— Я понимаю, — сказал он. — У меня тоже есть что-то, без чего я не цельный.

— Иллюзии?

— Нет, — Сынмин покачал головой. — Друзья. То есть вы. Вы все. До того, как я попал сюда, я не знал, что такое быть частью чего-то. Я был идеальным Сынмином, который всем улыбается и никогда не ошибается. А здесь… здесь я могу быть просто собой. Неидеальным. Усталым. Злым даже иногда. И вы не отворачиваетесь.

— Потому что мы такие же, — Чонин положил руку на плечо Сынмина. — Мы все неидеальные. И это нормально.

Сынмин улыбнулся; не своей идеальной улыбкой, а настоящей, немного грустной и очень теплой.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — Чонин убрал руку. — Ты сам справился. Мы просто были рядом.

За окном сад светился. Две луны поднимались все выше, и их свет смешивался с золотистым сиянием фонарей Алфеи, создавая цвета, которых не было на земле.

***

В тренировочном зале Редфонтауна Чан и Чанбин заканчивали разминку.

Они не говорили друг с другом — и не нужно было. Чанбин атаковал, Чан уклонялся, и в их движениях было что-то от танца, грубого, мужского, но красивого в своей силе.

— Ты слишком много думаешь, — сказал Чанбин, пропуская удар.

— А ты слишком мало, — ответил Чан, уходя в сторону.

— Это комплимент?

— Это факт.

Чанбин остановился, опуская меч.

— Ты боишься, — сказал он.

— Чего?

— Что не справишься, — Чанбин посмотрел ему прямо в глаза. — Что мы не справимся. Что кто-то из нас погибнет в следующей битве. И ты винишь себя заранее.

Чан замер. Пот медленно стекал по виску, но он не вытирал.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Потому что я чувствую то же самое, — Чанбин воткнул меч в стойку и подошел ближе. — Я самый сильный физически. Я должен защищать. Но в лесу я чувствовал себя бесполезным. Моя сила не могла остановить теней. Мои удары не достигали цели.

— Ты спас нас, — сказал Чан. — Ты держал фронт.

— А ты спас Чонина, — ответил Чанбин. — Ты вытащил его, когда он упал. Ты рассчитал траекторию атаки. Ты был лидером, которого мы искали.

— Я не искал лидера, — Чан покачал головой.

— А никто не ищет, — Чанбин пожал плечами. — Лидером становятся. Потому что другие смотрят на тебя и видят того, кто знает, что делать. Даже когда ты не знаешь.

Чан молчал, переваривая слова.

— Ты поэтому сказал, что мы должны тренироваться вместе? — спросил Чанбин. — Потому что веришь в меня?

— Я верю в нас, — поправил Чан. — В команду. В то, что вместе мы сможем то, что не сможем поодиночке. А ты — часть этой команды. Не главная, не единственная. Но важная.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— Не за что, — Чан хлопнул его по плечу, направляя Чанбина к выходу. — Отдыхай. Завтра тяжелый день.

Чан остался один в зале. Он смотрел на свою руку, на которой проступали и исчезали серебряные формулы, и думал о том, что Чанбин прав. Он боялся. Боялся, что не сможет защитить их. Боялся, что кто-то пострадает по его вине. Боялся, что его недостаточно.

Но, может быть, в этом и есть лидерство — не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы идти вперед, несмотря на страх.

Он глубоко вздохнул и вышел из зала.

***

Две недели спустя после той тренировки под дождем Стелла и Хенджин стояли на опушке Запретного Леса. Тени пришли снова — не такие многочисленные, как в прошлый раз, но более агрессивные, более плотные, более живые.

— Их посылает кто-то, — сказал Хенджин, глядя на черные фигуры, которые выползали из-за деревьев. — Я вижу структуру. Она управляется извне.

— Тогда нам нужно прорваться к источнику, — Стелла расправила крылья. Золотой свет залил поляну, и тени зашипели, отступая.

— Мы не знаем, где источник, — Хенджин создал вокруг них кокон из иллюзий, полупрозрачный, мерцающий, сквозь который тени не могли пройти. — Сначала нужно очистить поляну. Потом будем искать.

Они сражались бок о бок, как учились последние две недели. Стелла била звуком точно, сконцентрированно, оставляя после каждого удара выжженную землю и рассыпающихся теней. Хенджин искажал реальность вокруг них, заставляя теней атаковать друг друга, терять ориентацию, замирать в нерешительности.

Но теней было много. Слишком много. Они лезли из земли, из воздуха, из самих деревьев, и их становилось все больше.

— Стелла! — крикнул Хенджин, отбиваясь от троих, которые прорвались сквозь его иллюзии. — Нам нужно отходить!

— Не можем! — Стелла ударила звуковой волной, но она была слабее, чем обычно. Она чувствовала, как силы покидают её, как звук внутри начинает затихать, сбиваться. — Слишком много!

Она сделала еще один шаг вперед, подняла руки, чтобы ударить снова, но в этот момент мир вокруг неё поплыл. Голова закружилась, ноги стали ватными, и звук внутри — тот самый, чистый, живой — вдруг замолк.

— Стелла! — голос Хенджина донесся откуда-то издалека, как сквозь воду.

Стелла почувствовала, как земля уходит из-под ног, как тело становится чужим, тяжелым, непослушным. Она падала медленно, как сквозь сон, и в последний момент увидела, как черные тени тянутся к ней, как тьма сгущается вокруг, как Хенджин бросается наперерез, отталкивая её в сторону.

А потом была только темнота.

***

Хенджин не думал. Он просто действовал.

Когда Стелла упала, мир для него перестал существовать. Не стало теней, не стало леса, не стало страха. Остался только один человек на земле, который лежал без движения, и черная масса, которая тянулась к ней.

Хенджин создал кокон.

Он делал это сотни раз на тренировках — иллюзию, которая становилась почти реальной, защитную сферу, сквозь которую не могла пройти никакая атака. Но сейчас он не думал о технике, не думал о структуре, не думал о том, как правильно искажать реальность.

Он думал только о Стелле.

И его иллюзии стали реальными.

Серебряный свет вырвался из него, обтекая Стеллу, поднимаясь над ними обоими куполом, плотным, непроницаемым, живым. Тени бились об него, как мухи о стекло, и рассыпались в прах. Кокон держался.

Хенджин опустился на колени рядом со Стеллой и взял её за руку. Пальцы были холодными, безжизненными, и сердце Хенджина пропустило удар.

— Не смей, — прошептал он. Голос дрожал, но он не мог это контролировать. — Не смей, слышишь?

Стелла не отвечала. Лицо её было бледным, как полотно, крылья сложились сами собой, и золотой свет, который всегда исходил от неё, погас.

— Мы только начали, — Хенджин сжал её руку так сильно, что костяшки побелели. — Ты не можешь уйти. Не сейчас. Не после того, как…

Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что в этот момент кокон вокруг них засветился ярче — не серебром, как обычно, а золотом. Золотом Стеллы, которое смешалось с его собственной магией и создало что-то новое, что-то, чего не было ни в одном учебнике.

Иллюзии Хенджина стали материальными.

Он не просто создавал защитную сферу, он создал реальность, в которой тени не могли существовать. Он создал мир, где Стелла была жива. Он создал любовь, которая стала оружием.

Тени закричали. Их крик был похож на вой ветра, на скрежет металла, на плач тысячи потерянных душ. Они отступали, рассыпались, исчезали, и вскоре поляна опустела.

Кокон рассеялся.

Хенджин остался сидеть на коленях в грязи, держа Стеллу за руку, и не мог дышать.

— Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста.

Стелла не шевелилась.

***

Лазарет Алфеи пах травами и светом.

Белые стены, высокие окна, сквозь которые лился лунный свет, и тишина, которая давила на уши. Стелла лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка, и её лицо было спокойным, слишком спокойным для того, кто просто спал.

Хенджин сидел у изголовья уже три часа.

Он не двигался, не говорил, не смотрел по сторонам. Он просто сидел и сжимал руку Стеллы, боясь, что если отпустит, та исчезнет навсегда.

— Она поправится, — сказал Чан, стоящий в дверях. — Профессор Аркадия сказала, что это просто перегрузка. Она отдала слишком много силы.

— Я знаю, — голос Хенджина был пустым, безжизненным.

— Тогда почему ты так смотришь?

Хенджин поднял голову. В его глазах было что-то, чего Чан никогда не видел — не холод, не усмешку, не защиту. Боль.

— Потому что я чуть не потерял её, — сказал Хенджин. — А если бы потерял, я бы…

Он замолчал, не находя слов.

— Ты бы исказил реальность, — закончил за него Чан. — Ты бы создал иллюзию, в которой она жива. И жил бы в ней вечно.

Хенджин смотрел на него долгим взглядом.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Потому что я бы сделал то же самое, — ответил Чан. — На месте Чонина. Если бы он упал, я бы не смог жить в реальности, где его нет. Я бы создал свою. И никому не позволил бы в нее войти.

— Это безумие.

— Это любовь, — Чан покачал головой. — Она и безумие — одно и то же.

Он вышел, оставив Хенджина одного.

В лазарете снова стало тихо. Луны светили в окна, и их свет падал на лицо Стеллы, делая её похожей на статую, красивую, но неживую.

— Ты слышишь меня? — спросил Хенджин, сжимая её руку. — Я знаю, что ты не слышишь. Но я все равно скажу.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Я никогда не верил в любовь, — сказал он. — До встречи с тобой. Я думал, что это иллюзия, которую люди создают, чтобы не чувствовать себя одинокими. Я сам создавал такие иллюзии. Красивые, яркие, идеальные. Но они были ненастоящими. А ты... ты настоящая. Твой звук, твои крылья, твои веснушки. Твой смех. Твоя глупая привычка улыбаться, когда грустно. Твоя вера в людей, которые этого не заслуживают.

Он провел пальцами по тыльной стороне ладони Стеллы, чувствуя слабый пульс.

— Я не хочу тебя терять, — прошептал он. — Я не хочу жить в реальности, где тебя нет. Поэтому проснись, пожалуйста. Проснись, и я скажу тебе все, что должен был сказать раньше. Я скажу, что…

Он не договорил.

Потому что пальцы Стеллы дрогнули.

Хенджин замер. Сердце его колотилось где-то в горле, и он боялся дышать, боялся, что это иллюзия, которую создал его собственный разум, чтобы утешить себя.

— Стелла? — позвал он.

Веки Стеллы дрогнули. Медленно, с трудом, как будто они весили тонну, они поднялись, и золотистые глаза посмотрели на Хенджина, мутные, непонимающие, но живые.

— Хенджин? — голос был хриплым, слабым, но это был её голос. — Что… что случилось?

— Ты отключилась, — Хенджин сжимал её руку, боясь отпустить. — Перегрузка. Ты спала три часа.

— Три часа? — Стелла попыталась приподняться, но сил не хватило. — А тени?

— Ушли, — Хенджин помог ей сесть, подкладывая под спину подушку. — Я их… уничтожил. Или они сами ушли. Я не помню.

— Ты спас меня, — Стелла посмотрела на него. В глазах её была благодарность, но было и что-то еще. — Ты был рядом.

— Я всегда буду рядом, — Хенджин убрал прядь волос с её лица. — Я говорил тебе. Я не уйду.

Стелла смотрела на него. В лазарете было тихо, только луны светили в окна, и их свет падал на них обоих, делая их похожими на старую, красивую, немного печальную картину.

— Ты плакал? — вдруг спросила Стелла.

— Нет, — слишком быстро ответил Хенджин.

— У тебя глаза красные.

— Это от усталости.

— Хенджин, — Стелла подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. — Ты плакал. Из-за меня.

Хенджин хотел солгать, хотел сказать что-то колкое, хотел спрятаться за своей обычной маской. Но маска треснула. Исчезла. Остался только он — Хван Хенджин, который три часа сидел у кровати человека, которого боялся потерять больше всего на свете.

— Я думал, ты умерла, — сказал он, и голос его сломался. — Я думал, что ты ушла, а я не успел сказать…

— Что сказать? — Стелла смотрела на него, и в её глазах было столько нежности, что Хенджин не выдержал.

Он наклонился и поцеловал её.

Не нежно — сначала. Слишком резко, слишком отчаянно, как будто боялся, что если не сделает это сейчас, то не сделает никогда. Но Стелла ответила, и поцелуй стал мягче, глубже, правильнее. Как будто они оба ждали этого момента всю жизнь, а не две недели.

Когда они отстранились, Хенджин дрожал. Стелла обхватила его лицо ладонями, большими пальцами вытирая дорожки от слез, которые Хенджин все-таки не смог скрыть.

— Я здесь, — сказала Стелла. — Я никуда не ушла.

— Знаю, — Хенджин прижался лбом к её лбу. — Знаю.

Они сидели так, не двигаясь, не говоря ни слова. Луны светили в окна, и в их свете Стелла видела Хенджина таким, каким его никто никогда не видел — без иллюзий, без масок, без защиты. Просто человеком, который любит.

— Я тоже, — сказала Стелла. — Люблю тебя. Я не говорила раньше, потому что боялась. Но теперь… теперь не боюсь.

— Я тоже люблю, — ответил Хенджин. — И я тоже боялся. Но теперь…

Он не договорил. Вместо слов он снова поцеловал Стеллу нежно, почти благоговейно, как будто та была сделана из самого дорогого материала во вселенной.

Стелла ответила. И в этот момент звук внутри неё, который затих после перегрузки, снова запел. Тише, чем раньше, но чище. Гораздо чище.

Как будто наконец нашел свою идеальную ноту.