Что такое антиутопия?

Антиутопия (иногда дистопия) — это жанр литературы, обычно относимый скорее к фантастике. Он обратен утопии — жанру, где у некоей страны всё хорошо. В антиутопии в обществе всё плохо, как и в гримдарке, — но, в отличие от гримдарка, антиутопия серьёзно задаёт вопрос, как так получилось.

Фокусом антиутопии всегда является не столько её общий вид, как у утопий, а точка зрения на общество изнутри. Персонаж антиутопии чаще всего — маленький человек, живущий обычной жизнью, который, однако, из-за каких-то событий заглядывает в общественную систему глубже и поражён её мерзостью. Победить систему главный герой обычно не в состоянии, как и бежать из неё. Чаще всего он умирает, иногда — ломается и полностью переходит на сторону системы.

Никакой надежды читателю не предлагается.

Потому что никто уже не верит в утопии.

Утопии — вымышленные страны, где правительство устроено так, как автору кажется наиболее разумным. Утопии бывают как достаточно продуманными и в целом умеренными, как «Взгляд назад» христианского социалиста Эдварда Беллами; но частенько они сводятся к идее «Давно пора уже всем хорошим людям собраться и убить всех плохих», как в «Меганезии» Алекса Розова.

Утопии были невероятно популярны в XIX веке. Настолько, что Шарль Фурье и прочие их авторы и сейчас в вашем учебнике истории. Тогда было такое время — революции, строительство наций, новые социальные идеи. Скачками несущийся вперёд научный прогресс с каждым годом делал удобнее жизнь человека. И утопии подхватывали это ощущение, описывая, как мир становится ещё более разумно устроенным и комфортным.

И утопии не оставались на страницах книг: многие поклонники, например, идей Оуэна или «Икарии» Этьена Кабе переселялись в США и создавали там утопические коммуны. Потом некоторые из них превратились в обычные города, некоторые — в культы, а одна — в фабрику серебряной посуды. Но тогда люди верили, что вот-вот построят рай на земле и навсегда покончат с варварством.

А потом пришла Первая мировая война, и оказалось, что с варварством не будет покончено никогда. А ещё позднее большевики попытались построить утопию из книг Карла Маркса. Что получилось? Ну, выгляните в окно.

Жанр антиутопии родился из коллективного ужаса после Великой войны. Именно тогда пишутся два очень непохожих романа: «Дивный новый мир» Олдоса Хаксли и «Мы» Евгения Замятина. О мирах, где построены отлично спланированные и очень стабильные утопии, жить в которых ужасно. Вторая мировая добавила к ним ещё более депрессивный «1984» Джорджа Оруэлла — о том, что многим правительствам интереснее строить сразу антиутопию. С тех времён написаны тысячи антиутопий, и они всё выходят.

И самой неприятной причиной их популярности служит то, что, в отличие от утопий, их предсказания сбываются. Будь то наступление на права женщин у Этвуд, массовая технослежка у Оруэлла или тотальная медикализация у Хаксли.

В основе каждой антиутопии лежит страх. Опасение, что тот или иной настораживающий автора общественный процесс будет разрастаться, усугубляться, ветвиться, а потом возьмёт да и станет вообще основным трендом общества, и вот тогда-то всем и станет не до смеха.

Самый распространённый — это страх контроля. Страх того, что правительство (или, допустим, корпорация) станет контролировать ещё больше сторон нашей жизни, чем контролирует сейчас. Что нам начнут законодательно диктовать не только что нам делать, но и что нам думать и чувствовать, и даже кого любить. Что за мыслепреступления нам придётся отвечать не по закону, а как верхам захочется. И что само правительство, напротив, никакому контролю подвергаться не будет.

Туда же идёт страх контроля за информацией. Что правительство (или корпорации, с разрешения правительства или без него) захочет знать о нас больше, чем знает сейчас. Захочет знать, что и у кого мы покупаем, что пишем родным и близким, что говорим в чатах. И, зеркально, захочет решить, какие видео нам показывать, а какие нет, какие книги нам читать, а какие нет. Ведь честному гражданину нечего скрывать.

Таких книг тысячи. От Оруэлла почти сто лет назад до, например, «Младшего Брата» Кори Доктороу. Их очень легко писать, потому что процессы, ведущие к этому, лежат на поверхности и хорошо видны. То есть задумайтесь, как выглядят наши с вами жизни с точки зрения человека из начала XX века?

Второй — страх каст. Страх, что общество в дальнейшем будет разделено на иерархические слои, вообще не пересекающиеся друг с другом, вообще безо всякой вертикальной мобильности и социальных лифтов. Что со временем социальные верхи и социальные низы утратят не то что понимание друг друга, а даже знание друг о друге: верхи будут рассматривать низы как детали бытовой техники, а низы — думать о верхах как о небожителях.

Таких произведений тоже немало. Эта идея — в основе элоев и морлоков из «Машины времени» Герберта Уэллса. Так устроен Метрополис в одноимённом фильме Фрица Ланга (фильм ещё 1927 года, но есть аниме-ремейк). Такова Островная Империя на Саракше из книг братьев Стругацких. Из более современного следует вспомнить «Алое восстание» Пирса Брауна, а также половину YA-литературы. «Голодные игры», «Дивергент», тысячи их.

Третий — родственный ему, но более широкий страх биополитики. Страх того, что заботливые корпорации в союзе с правительствами найдут способ решать, сколько нас им нужно. Или, что ещё хуже, какими мы им нужны.

В первом смысле это страх того, что нам с вами чётко определят цели по деторождению (Маргарет Этвуд, «Рассказ служанки», конечно же) и по дате смерти (Гарри Гаррисон, «Подвиньтесь! Подвиньтесь!»). Что у нас отнимут право определять свою семейную жизнь ради интересов государства, чтобы граждане своим неуместным эгоизмом в организации своей жизни не портили государству демографические планы.

Во втором смысле — государство научится выращивать именно таких граждан, которые ему удобны. Большую часть — как рабочую скотину, меньшинство — как породистую элиту. Впервые, пожалуй, эта идея появилась в «Дивном новом мире» Хаксли, где люди размножались исключительно искусственно, и большую часть эмбрионов просто слегка притормаживали спиртом. Но несколько лет спустя открыли ДНК, и с тех пор пользуются этим объяснением. Таковы «Заводная» Паоло Бачигалупи и «Видоизменённый углерод» Ричарда Моргана.

Четвёртый — страх катастрофы. Здесь развитие общества пошло чудовищно не так не из-за неких социальных трендов, а из-за внезапной катастрофы, на которую человечество при всём желании никакого влияния не имело. Это страх слепой судьбы, но вместе с тем и страх того, какие глубины варварства может открыть в людях крушение общества. Почти всегда это постапокалипсис, жанр отчасти смежный, но не тот: в постапокалипсисе структуры государства рушатся, и угнетать особо некому. Но бывают и исключения. Например, «Овцы смотрят вверх» Джона Браннера или «Дитя человеческое» (вообще это книга Ф. Д. Джеймс, но мы бы предложили фильм).

Пятый — самый редкий, противоположный и четвёртому, и первому страх апатии. Многие авторы серьёзно полагают, что люди, к сожалению, всегда сами добровольно выберут рабство. «Люди всегда будут любить то, что лишает их свободы, и ненавидеть то, что заставляет их думать», — так говорил Олдос Хаксли. Если предложить человеку хорошую зарплату взамен на периодическое пренебрежение его достоинством, он с радостью согласится. А потом согласится ещё и не на такое. «Сфера» Дейва Эггерса исследует этот вопрос именно в ландшафте современных нам хайтек-корпораций, «451° по Фаренгейту» Брэдбери рассматривает скорее смерть культуры под натиском того, как писатель пятидесятых годов представлял себе TikTok. Кстати, получилось очень точно.

Точно так же, как совершенно обычную антиутопию, только в выбранном вами мире.

Любой мир любого канона имеет свою собственную социальную структуру — а значит, и свой собственный комплекс явлений, которые, если их развить, будут смотреться достаточно отвратительно.

Если канон у вас имеет какое-то отношение к нашему миру, то всё не легко, а очень легко. Берёте одну из классических антиутопий и думаете, как бы повели себя в ней ваши герои?

Но тут важно понимать, что есть два способа ваших героев с ней ознакомить. Одно дело, если господин Холмс и доктор Ватсон прибывают по делу в ультрамодный город Метрополис — двух викторианских джентльменов там многое удивит, но многое, например, положение рабочих и городской элиты, напротив, покажется очень знакомым. И дедукция Шерлока работает тут не хуже, чем в Лондоне, — а вот полиция куда менее договороспособна.

Совершенно другое дело, если вы хотите написать АУ, где ваш герой в мире этой антиутопии и родился. Это сложно, потому что герой вырастет совсем другим человеком. И, поселив братьев Винчестеров в Океании Оруэлла, вы получите двух полностью забитых людей, которые не могут позволить себе не то что «Импалу», а лишнюю соль для призраков.

А вот если в вашем каноне мир свой, хорошо прописанный, то и антиутопии там будут свои. Для научной фантастики чрезвычайно подходят антиутопии контроля — собственно, именно так нам сделали «Андор» на базе «Звёздных войн». А вот для постфеодальных миров отлично подойдут кастовые антиутопии — так, например, в «Аватаре Корре» её в первом сезоне пытался выстроить Амон.

И вот тут у нас даже есть хороший пример — «Алхимизированные» Сен Лин Ю. Изначально она писала «Скованных» как фанфик по «Гарри Поттеру», а этот канон уже включает потенциал к кастовой антиутопии и даже попытался развить его в седьмой книге. Но «Алхимизированных» она перенесла в ещё более архаично-феодальный мир и заострила разделение на магов и простецов ещё сильнее. Более того, её находка с личами позволила ввести ещё одну градацию уже между магами, деля их на живых и немёртвых. А управление смертью — уже биополитика, и этот угол она закрепила государственной программой размножения магов. Неплохой набор.И помните главное — ваши герои, скорее всего, не выберутся из этого общеста. И совершенно точно не выберутся из него прежними.

***

В более спокойные времена антиутопии читают как хорроры. Чтобы испугаться чего-то нереального. Но мы с вами всё чаще вспоминаем, что изначально антиутопии называли «романами-предупреждениями».

К сожалению, предупреждения не срабатывают.